в районе Геллеспонта Алкивиад покинул Херсонес Фракийский и вместе с сокровищами, накопленными в предшествующие годы, перебрался в более северные районы Фракии. Затем, опасаясь мести спартанцев и козней пришедших тем временем к власти в Афинах олигархов (режим Тридцати тиранов), он перебрался в Малую Азию. Здесь он сначала нашел радушный прием у Фарнабаза, который, если верить Корнелию Непоту, пожаловал ему во владение городок Гриний в Эолиде с доходом в 50 талантов в год.

Алкивиад, однако, не был склонен довольствоваться этим положением вассального владетеля. Он помышлял отправиться к персидскому царю и с его помощью вновь начать борьбу за возрождение Афинского государства, а вместе с тем и собственного политического величия. Однако этим планам не суждено было осуществиться. Обеспокоенные его происками афинские Тридцать обратились к своему покровителю, спартанскому военачальнику Лисандру, и тот настоял перед Фарнабазом на умерщвлении Алкивиада. Люди Фарнабаза застигли Алкивиада в какой-то фригийской деревне, одного, без войска, без друзей, и подожгли дом, в котором он ночевал. Алкивиад сумел выбраться наружу, и тогда убийцы, не осмеливаясь подойти ближе, издали забросали его копьями и стрелами. Впрочем по другой версии он так и погиб в пламени пожара.

Жизнь Алкивиада, безусловно, являет собою яркий пример обозначившейся в конце V столетия тенденции к столкновению между личностным и полисным началами. Алкивиад не был носителем какой-либо определенной политической идеи; он отнюдь не выступал за создание новой социально-политической системы; вся его деятельность была подчинена цели собственного личного возвышения и в силу этого, с точки зрения не только тогда существовавшей, но и вообще любой общественной системы, носила по преимуществу беспринципный, негативный характер. Алкивиада нельзя, таким образом, рассматривать как положительного предшественника эллинизма. Его можно считать таковым лишь в самом общем плане — постольку, поскольку рождение любой новой системы не обходится без предварительного разрушения старой, а политическое творчество Алкивиада как раз и несло с собой необходимый разрушительный заряд. Если оно и было провозвестником какой-либо политической формы, шедшей на смену полисной республике, то только тирании, которая из всех государственных форм наиболее полно олицетворяет беспринципное, негативное начало.

2. Режимы Четырехсот и Тридцати

Алкивиаду не суждено было стать родоначальником новой тирании в Афинах. Причиной тому была не слабость его характера, а случай, именно несовпадение личной готовности Алкивиада выступить в качестве авторитетного руководителя государства с характером политической обстановки в Афинах, в тот момент оказавшейся недостаточно шаткой, недостаточно “больной” для установления тирании. Но если так сложилось дело в 407 г., то все же в жизни Афин этого периода не обошлось без таких, осложненных всякого рода неурядицами, ситуаций, которые могли привести и действительно привели к установлению если и не собственно тиранических, то весьма близких и схожих с ними режимов.

Действительно, в конце Пелопоннесской войны дважды, в 411 и 404 гг., первый раз после катастрофы в Сицилии и развала Афинской архэ, а второй — после поражения при Эгоспотамах и капитуляции самого Афинского государства, к власти в Афинах приходили антидемократические режимы. В 411 г. деморализованное афинское гражданство согласилось заменить демократический Совет Пятисот на олигархическую корпорацию Четырехсот, а в 404 г. при прямом давлении спартанцев власть была передана чрезвычайной комиссии Тридцати. Эти режимы хотя и были логическим завершением традиционного олигархического движения, но вместе с тем по характеру своему были сродни тирании. Представляется целесообразным, хотя бы в общей форме, отметить те черты, которые роднят эти режимы с тиранией и потому позволяют рассматривать их как своеобразное проявление все той же интересующей нас тенденции.

И прежде всего необходимо отметить коренное сходство в обстоятельствах, которые обычно определяют рождение тирании, а тогда сыграли свою роль и в установлении режимов Четырехсот и Тридцати. Действительно, местное олигархическое движение явилось лишь общим основанием для возникновения этих режимов, между тем как решающее значение имела крайне обострившаяся, нездоровая обстановка, а непосредственный толчок исходил от людей, проникнутых честолюбием и эгоизмом не меньше, чем Алкивиад, и, как и он, готовых самым бесцеремонным образом использовать чрезвычайную ситуацию и легальные предпосылки для взятия власти в свои руки. Для таких людей революция под олигархическим лозунгом означала лишь способ удовлетворения личного стремления к власти. Соответственно и самое их правление имело много сходства с тиранией.

Это заметно уже в случае с режимом Четырехсот, несмотря на всю видимую конституционность, которой был обставлен их приход к власти. Налицо были: насильственное устранение лидеров оппозиции, в частности наиболее авторитетного из них — Андрокла; фактическая узурпация власти не только с точки зрения прежней в ходе переворота упраздненной демократической конституции, но и вопреки своим собственным установлениям; последующее правление в обстановке запугивания и террора; наконец, рано обнаружившееся стремление вступить в сговор с неприятелем и таким образом обрести поддержку против собственного же народа (мы имеем в виду переговоры со спартанским царем Агисом в Декелее и с эфорами в Спарте, укрепление Эетионеи и пр.). Особенно зловещий оттенок придавал этому режиму характер самих правителей — людей в значительной части совершенно беспринципных, ранее выдававших себя за горячих приверженцев демократии, затем ставших вождями олигархии, а в действительности более всего заботившихся об удовлетворении своих личных интересов.

Все эти признаки делают правление Четырехсот весьма схожим с тираническим. Вероятно, это ясно ощущалось уже современниками, а для вернувшейся к власти демократии это было бесспорным. Это видно из текста официального постановления, принятого по предложению Демофанта вскоре после восстановления демократии в 410/9 г. (см.: Андокид, I, 96–98, где приводится самый текст постановления). В этом постановлении, составленном на основании более древних законодательных актов, вновь предусматривались санкции против тех, кто впредь стал бы ниспровергать демократию в Афинах или исполнять какую-либо должность по ниспровержении демократии. Все афиняне должны были поклясться в том, что они примут меры, чтобы покарать преступников смертью. В тексте клятвы в одной фразе как два равнозначных преступления упоминаются ниспровержение демократии и установление тирании: “Я убью и словом, и делом, и подачей голоса, и собственной рукой, если будет возможно, всякого, кто ниспровергнет демократию в Афинах, а также если кто после ниспровержения демократии станет исполнять какую-либо должность, а также если кто восстанет с целью сделаться тираном или поможет утвердиться тирану” (Андокид, I, 97).

При этом тем, кто заплатил бы жизнью за попытку покарать преступников, гарантировались посмертно такие же почести, как и знаменитым тираноубийцам Гармодию и Аристогитону. Кстати, примерно в это же время было принято решение, запрещавшее глумиться над памятью этих афинских героев, каковую вольность позволяла себе иногда древняя аттическая комедия. Официальная тенденция к сближению антидемократического режима Четырехсот с тиранией нашла отражение и в речах ораторов, и в