ясно осязаемый страх в связи с таинственным делом — неожиданным надругательством над гермами накануне Сицилийской экспедиции. В атмосфере тревожных ожиданий и смутных предчувствий, естественных накануне столь ответственного предприятия, это странное происшествие было воспринято в народе как дурное предзнаменование и, более того, не без участия демагогов было истолковано как признак подготовлявшегося государственного переворота. Обнаружившиеся вслед за тем новые преступления против религии, в частности профанация священных мистерий, и действительная или мнимая причастность к этому Алкивиада дали повод многочисленным политическим недругам Алкивиада немедленно связать версию о заговоре с его именем. Можно не сомневаться, что утвердившаяся таким образом во мнении общества причастность Алкивиада к преступлениям против религии в свою очередь давала толчок к истолкованию этих преступлений как части более обширного заговора, направленного именно на установление тирании

Эти подозрения насчет Алкивиада никогда совершенно не умирали; понятно, что необычайная популярность и авторитет, которые он снова приобрел в 411–408 гг., и необычайные почести и назначения, которых он удостоился по возвращении в Афины, вновь разбудили старые страхи. Выше мы уже привели свидетельство Плутарха о том, как сильно были обеспокоены влиятельнейшие граждане города и с какой готовностью они шли на все уступки Алкивиаду, лишь бы только поскорее выпроводить его из Афин. Важным дополнением к этому является то, что нам известно об обстоятельствах последовавшего вскоре затем нового смещения Алкивиада. По свидетельству Ксенофонта, причиной этого было раздражение афинян против Алкивиада после неудачи при Нотии, которую они приписывали его небрежности и распущенности. Психологические основания столь резкой перемены в отношении афинян к своему любимцу очевидны. Алкивиада погубила, как это ни парадоксально, его же собственная невероятная популярность. Уж слишком безгранична была у массы афинян вера в его силу и способности, и поэтому любую неудачу, даже такую случайную и незначительную, как при Нотии, они готовы были приписать отсутствию у Алкивиада доброй воли.

Однако, помимо разочарования, были и другие обстоятельства, содействовавшие падению Алкивиада; о них мы узнаем из более обстоятельного, опирающегося на свидетельства Эфора, рассказа Диодора (XIII, 71–74). Согласно Диодору, было по крайней мере два повода к обвинению и смещению Алкивиада — насилия его по отношению к союзным городам, в частности против малоазийской Кимы, и случившееся в его отсутствие поражение афинского флота при Нотии. Соответственно было две группы обвинителей — союзники-кимейцы и “некоторые из воинов, находившихся на Самосе” Одни обвиняли Алкивиада в причинении обид союзным городам, другие — в нелояльности по отношению к собственному городу. В частности, воины с Самоса утверждали, что Алкивиад “сочувствует делу лакедемонян и поддерживает дружбу с Фарнабазом, с помощью которого он рассчитывает по окончании войны подчинить своей власти сограждан” (Диодор, XIII, 73, 6).

С этим перекликается и свидетельство Плутарха, согласно которому Алкивиаду ставили в упрек не только обычные распущенность и самоуправство, но и княжеские замашки: “Ему вменяли в вину также постройку крепости, которую он возвел во Фракии близ Висанфы — убежище на случай, если он не захочет или не сможет жить в отечестве, утверждали обвинители” (Плутарх. Алкивиад, 36, 3).

По Диодору, все эти обвинения были восприняты афинским народом с тем большим вниманием, что он давно уже с подозрением относился к дерзкой отваге Алкивиада (Дирдор, XIII, 74, 1). О том же свидетельствует и Корнелий Непот, который прямо заявляет, что афиняне боялись возможного стремления Алкивиада к тирании (Корнелий Непот. Алкивиад, 7, 3). Впрочем, относительно этих опасений мы располагаем и современным свидетельством. Два года спустя Аристофан в “Лягушках” возвращается к теме Алкивиада и устами Диониса заявляет о все еще неравнодушном отношении афинского государства к этому человеку:

Желает, ненавидит, хочет все ж иметь.

(Лягушки, 1425)

А несколько дальше заставляет другого своего героя — Эсхила — высказать характерное замечание, которое нельзя расценить иначе, как предупреждение согражданам:

Не надо львенка в городе воспитывать.

А вырос он — себя заставит слушаться.

(там же, 1431 сл.)

Спрашивается теперь: насколько были обоснованы эти опасения и обвинения? Стремился ли действительно Алкивиад к захвату тиранической власти? Прямого ответа на этот вопрос в имеющихся в нашем распоряжении материалах нет. По-видимому, уже в древности на этот счет не было полной ясности. По крайней мере Плутарх, который специально интересовался этой темой, оставляет вопрос открытым (Плутарх. Алкивиад, 35, l). Все же мы думаем, что есть достаточно оснований для вынесения известного, хотя бы предположительного суждения. Начнем с первой части вопроса: об обоснованности опасений афинян.

Несомненно, ситуация 407 г. в Афинах была чревата тиранией. Налицо были все условия, которые делают возможным рождение тирании: тревожная атмосфера ожидания, когда у массы народа страх за настоящее еще не прошел, а надежды на будущее были весьма неопределенными; присутствие в городе честолюбивого и энергичного политика, всегда мечтавшего о первенстве и власти и теперь не отказавшегося от того высокого назначения, которого его удостоил народ; наличие у этого политика не только воли к власти, не только исключительной популярности и авторитета, этих важнейших предпосылок личного возвышения, но и умения воздействовать на массы в желательном для себя направлении и известной силы, на которую, как казалось, он мог опереться в решающий момент.

О харизматическом даре Алкивиада подчинять других своему влиянию мы уже упоминали выше. Заметим, что и тогда, в 407 г., Алкивиад не преминул воспользоваться этой своей способностью. Его первые выступления перед Советом Пятисот и в народном собрании отличались такой силой, довели присутствующую массу народа до такого возбуждения, что совершенно была исключена возможность трезвого и критического обсуждения, возможность оппозиции. И в дальнейшем Алкивиад продолжал действовать как ловкий демагог; в частности, он искусно воспользовался успехом с проведением священной процессии в Элевсин, чтобы еще больше разжечь народный энтузиазм и поднять свой авторитет до степени nec plus ultra.

Со всем этим связан и другой вопрос — о реальной силе Алкивиада. Несомненно он располагал поддержкою широких масс народа. Многие видели в нем спасителя государства, многие возлагали на него надежды на социальное переустройство: бедняки рассчитывали, что он произведет политический переворот и поможет их бедности, богатые, напротив, что он обуздает растущие аппетиты черни. Впрочем, как и в другие годы, так и тогда, более определенными были симпатии простого народа, не социальных верхов.

Все это как будто бы указывает на возможность для Алкивиада политической игры в стиле Цезаря или, если угоден пример из более близкого времени, Дионисия Старшего. Такого рода прогноз может показаться тем более вероятным, что и Алкивиад, подобно Дионисию, располагал дополнительною поддержкою войска и группы влиятельных друзей. Об этих последних стоит сказать