Алкивиад и прадед матери Клисфен (этот в особенности) — стояли у колыбели афинской демократии. Сам Алкивиад был щедро наделен от природы телесною силою, красотой, острым умом, наконец (что особенно ценилось в древности) даром красноречия. Он получил также превосходное образование в школе софистов и Сократа, с которым особенно был дружен.[18]

Знатный, богатый, унаследовавший почет и влияние предков, сам наделенный разнообразными способностями и знаниями, Алкивиад обладал замечательными возможностями для участия в политической жизни своего родного города. Казалось, самой судьбой ему было предназначено занять в Афинах такое положение, каким в течение длительного времени обладал его знаменитый родственник и опекун Перикл. Однако политическая карьера Алкивиада была совершенно отлична от того пути, которым обычно следовали афинские аристократы, жаждавшие политической деятельности и славы. Примыкали ли они к тому или иному крылу правящей демократии или даже к оппозиционной олигархии, в любом случае они действовали в духе традиционных полисных доктрин и представлений. Не то было с Алкивиадом: вся его политическая деятельность, как и его личное поведение, была вызовом традиции, ниспровержением укоренившихся норм и представлений.

Современникам и согражданам Алкивиада на первых порах в особенности бросались в глаза его экстравагантные выходки в личной жизни. Эти его поступки могли казаться чудачествами своенравного аристократа, и хотя находились люди, склонные усматривать в поведении Алкивиада преступное пренебрежение к обычаю, не было недостатка и в таких, которые готовы были восхищаться дерзкими, но остроумными выходками Алкивиада.

С обращением Алкивиада к активной политической деятельности (после 422 г.) для афинян открылся новый источник беспокойства. Необычайные масштабы, цели и средства, равно как и неожиданные повороты в политических акциях Алкивиада, заставляли все большее число людей с опасением взирать на этого баловня судьбы и кумира публики. Чтобы убедиться в том, насколько опасения этих, по выражению Плутарха, “почтенных граждан” были оправданы, необязательно прослеживать всю политическую биографию Алкивиада — достаточно остановиться на некоторых характерных чертах и эпизодах.

Натура Алкивиада, страстная и увлекающаяся, поражает богатством оттенков. “Но, — подчеркивает его биограф Плутарх, — среди многих присущих ему от природы горячих страстей самой пылкой была жажда первенства и победы" (Плутарх. Алкивиад, 2). Это сильно развитое честолюбие побуждало Алкивиада добиваться первенства в играх и состязаниях у себя дома, в Афинах, и в Олимпии, где в 416 г. ему удалось одержать блестящую победу в состязании четырехконных колесниц. Это же честолюбие явилось мощным стимулом его выступления на политическом поприще.

Главное, однако, состояло в том, что честолюбие Алкивиада, в духе новых индивидуалистических настроений, а в особенности под влиянием софистической доктрины о естественном праве сильного, было проникнуто безграничным эгоизмом, исключавшим подчинение собственных устремлений идее общего блага. Усвоенный в школе софистов скепсис, доходивший порою до откровенного цинизма, равно как и изощренность в политической демагогии и софистике, делали этого честолюбца вдвойне опасным для афинской демократической республики.

Именно в крайнем, осознанном индивидуализме Алкивиада следует искать основание его пресловутой политической беспринципности. В сущности для него в политике всегда была лишь одна цель — личное первенство, к достижению которого он стремился во что бы то ни стало, любыми средствами, дозволенными или недозволенными, отвечавшими тогдашним представлениям о морали или нет. В молодые годы он примкнул к радикальной демократии отчасти в силу традиции своего дома, отчасти в пику своему сопернику Никию, но более всего, как он сам, если верить Фукидиду, позднее объяснял в Спарте, ввиду невозможности иначе играть первенствующую роль в Афинах (Фукидид, VI, 89). Однако его деятельность сразу приобрела отчетливо выраженный демагогический характер, и он никогда не колебался пожертвовать интересами партии, к которой в данный момент примыкал, в угоду собственной выгоде или прихоти. Свидетельством политической беспринципности и беззастенчивости Алкивиада было неожиданное соглашение его со своим соперником и противником Никием против Гипербола накануне проведения остракизма в 416 г., следствием чего было изгнание признанного вождя народа Гипербола и окончательная компрометация самого остракизма как средства общественного контроля над политически значимыми личностями.

Эта же беспринципность сделала для Алкивиада возможным после бегства в Спарту в 415 г. активное сотрудничество с врагами своего родного города. Он энергично поддержал явившихся в Спарту с просьбой о помощи послов Коринфа и Сиракуз. В речи, произнесенной по этому поводу в Спарте, он доказывал необходимость активного вмешательства спартанцев в борьбу с афинянами. Это по его совету спартанцы направили в Сицилию вспомогательные войска во главе с суровым и решительным военачальником Гилиппом (в 414 г.) и открыли военные действия против афинян в Балканской Греции, заняв в самой Аттике важный опорный пункт Декелею (в 413 г.). При его же содействии в Спарте было решено поддержать сепаратистские устремления афинских союзников в Ионии, наладить сотрудничество с персидским сатрапом Тиссаферном и начать интенсивную морскую войну у побережья Малой Азии (в 412 г.).

Позднее, когда Алкивиад поссорился с лакедемонянами и искал способа возвратиться на родину, ему было безразлично, у кого искать помощи в достижении своей цели, и он вел переговоры сначала с олигархами против находившихся у власти демократов, а затем с демократами против пришедших к власти и отвергнувших его олигархов (рубеж 412–411 гг.).

Своей ловкостью в обращении с людьми, своим блестящим красноречием Алкивиад достигал многого и обычно в первый момент склонял на свою сторону тех, в ком особенно нуждался. Но, конечно, и тогда были люди, которые прекрасно понимали характер Алкивиада и с первого взгляда догадывались о сути его стараний. Одним из таких был, по свидетельству Фукидида, афинский олигарх Фриних. Осенью 412 г. он предупреждал своих товарищей, подготовлявших олигархический переворот, против сотрудничества с Алкивиадом. По словам Фукидида, “он находил, что Алкивиаду, как то было и на самом деле, столь же мало дела до олигархии, как и до демократии, что он помышляет только об одном: как бы, ниспровергнув существующий государственный порядок, возвратиться по приглашению своих сторонников" (Фукидид, VIII, 48).

Замечательным в этой фразе Фукидида является вводное предложение: «Как то было и на самом деле», — редкое для этого писателя выражение прямого согласия с передаваемой им сентенцией исторического персонажа. В полном соответствии с Фукидидом и, очевидно, с действительностью лучший из новейших биографов Алкивиада мог сказать: “Он (Алкивиад. — Э. Ф.) хотел быть первым, хотел властвовать в Афинах, в Греции, во всем известном тогда мире <..>. Под какой формой была бы достигнута эта цель, ему было все равно. Поэтому в сущности он не принадлежал ни к демократической, ни к постепенно подымающейся олигархической партии; по мере надобности он старался использовать как одну, так и другую”.[19]

В этом, однако, имелась и своя слабая сторона. Бросавшаяся в глаза уже современникам политическая чужеродность Алкивиада,