ее мечтания о переустройстве с самого начала находили опору в теории, в философии и социологии, в собственно политической науке, развитие которой и было стимулировано соответствующей потребностью в переосмыслении сущего. Социологическое направление в греческой философии, в лице прежде всего софистов, своей рационалистической критикой камня на камне не оставило от прежних, традиционных полисных понятий и представлений (о патриотизме, о социальной и этнической исключительности эллинов, о полисных нормах общежития и пр.). И это же направление в лице его младших представителей (в особенности из школы Сократа) обратилось к активной выработке программ переустройства общества и государства.

Разумеется, подходы к решению этой большой задачи, которую поставила перед общественно-политической мыслью древних греков сама жизнь, могли сильно различаться у разных мыслителей и писателей. Тем не менее из всего многообразия высказанных в этой связи идей и концепций с большим основанием могут быть выделены три ведущих линии, соответственно глубине подхода, широте развитого взгляда и целостности разработанной программы. Первая линия — это линия Сократа, ее главной целью был сам человек. В полемике как с ревнителями старины, так и новаторами, носителями разрушительного начала, софистами, Сократ заново обосновал абсолютное значение моральных ценностей и развил взгляд на нравственное обновление человека как на важнейший элемент программы оздоровления всей социальной жизни в целом.

Сократ подчеркнуто не интересовался проблемой государства, но восприемники и продолжатели его дела не преминули теснее связать тему человека с темой общества и государства. Развивая этическое учение Сократа все более и более в сторону политическую, они поставили в связь и взаимно обусловили нравственное совершенствование личности и переустройство на новых рационалистических началах всей существующей социальнополитической системы. Эта вторая линия — линия Платона и Аристотеля — обогатила политическую мысль древних обстоятельно разработанными проектами государственного устройства — от идеального аристократического государства Платона, где вся полнота власти должна была принадлежать элитарной касте философов, между тем как производящие классы земледельцев и ремесленников обрекались на совершенно рабскую участь, до более сбалансированной, более ориентированной на практическое осуществление “средней политии” Аристотеля.

Но самой результативной в плане приложения к действительности оказалась третья линия, ориентированная на практическую политику и представленная преимущественно писателями публицистического жанра. Эти последние, в своем стремлении дать практические наставления государствам и правителям, в противовес устаревшим полисно-республиканским доктринам разработали две новых доктрины — монархическую и панэллинскую. Замечательной особенностью этих новых концепций была их прямая связь со стихийно развивавшейся общественной практикой и настроениями. С одной стороны, здесь действовало широко распространившееся убеждение, что лишь сильная личность, авторитетный вождь или диктатор, стоящий над гражданским коллективом, сможет найти выход из того тупика, в который зашло полисное государство. В политической литературе, выражавшей запросы полисной элиты, популярными становятся поэтому тема и образ сильного правителя.

Поскольку, однако, внутреннее переустройство не мыслилось без переустройства внешнего, наведение порядка внутри отдельных городов — без установления общего мира в Греции и победоносного отражения варваров, образ сильного правителя приобретал одновременно черты борца за объединение Эллады, руководителя общеэллинской войны против варваров, черты царя-завоевателя. Не случайно, что обе идеи — монархическая и панэллинская — разрабатывались по сути дела одновременно, одними и теми же писателями, в особенности Исократом и Ксенофонтом, с чьими именами в нашем представлении и связано по преимуществу развитие политической публицистики в позднеклассической Греции.

Разумеется, что касается воздействия всех этих течений общественнополитической мысли на ход исторического развития, то это — проблема особая. Ведь в каждом конкретном случае можно спорить о полноте созвучия развивавшихся идей реальному общественному движению, о степени ориентации соответствующих мыслителей и писателей на политическую действительность, наконец, о степени их влияния на реальных политиков-носителей власти, на непосредственных творцов истории. Но спор может идти только о мере, самый же факт более или менее значительного воздействия политической мысли — политической публицистики прежде всего — на ход исторического развития Греции не может быть поставлен под сомнение. За это говорит несомненное сходство реальных свершений с ранее развитыми идеями, временами — буквальное соответствие социально-политических форм эллинизма теоретическим выкладкам поздней классики.

Впрочем, нам не обязательно сейчас рассматривать вопрос о взаимодействии идеологии и политики в общественной жизни Античной Греции в столь широкой плоскости. Сузим поле обозрения и сосредоточим внимание на явлениях и персонажах той политической драмы, которая нас особенно интересует, поскольку она составляет едва ли не главное социологическое содержание позднеклассического времени. Мы имеем в виду выступление осознавшей свою силу личности против традиционного общиннореспубликанского порядка, выступление, следствием которого стало в позднеклассической Греции возрождение режимов личной власти и опробование их носителями альтернативных полисному государству форм политического развития. Все сказанное выше о разложении полисной системы позволяет с большой отчетливостью представить себе социальную и духовную среду, в которой формировалась сильная личность, возможности и перспективы ее реализации в мире политики и, наконец, вероятные отклики ее свершениям в той самой сфере идей, откуда первоначально она получила импульсы к своей деятельности.

Глава 9. Рождение новой, или младшей, тирании. Ее предтечи в Афинах

Во всем многообразии явлений, составляющих существо кризиса полисной системы в Античной Греции, нас особенно интересует то, что всегда было проблемой проблем человеческого общежития, — отношение личности к однажды установившемуся общественному порядку. В Греции классического времени это отношение определялось стремительным развитием индивидуализма, что в крайнем своем политическом выражении обернулось возрождением самого одиозного из авторитарных режимов — тирании.

Понятно, что тирания есть явление исключительное, порождаемое чрезвычайными обстоятельствами. В политической жизни древних греков дважды обстоятельства складывались особенно благоприятно для возникновения тиранических режимов, и дважды тирания оказывалась существенным фактором исторического процесса. Первый раз это случилось в архаическую эпоху, в пору рождения у греков их государственности в форме городской гражданской общины-полиса, а второй — в период уже так называемого кризиса полиса. Соответственно различают и два вида тирании: раннюю, или старшую, эпоха которой определяется с середины VII в. и до 60-х годов V в. до н. э., когда пала последняя такая тирания в Сицилии, и позднюю, или младшую, — с конца V в. и до утраты греками политической самостоятельности после победы над ними Филиппа Македонского(338 г. до н. э.).

В обоих случаях принципиальное содержание ситуации составляло одно и то же — общественная смута, и точно так же одинаковым было порожденное этой смутой сопутствующее явление — тирания. Однако характер самой смуты был различен в эти разные эпохи, и это определило и некоторые различия в формах старшей и младшей тирании и еще больше разность исторической роли, которую каждой суждено было сыграть.

Эпоха старшей тирании — это время становления греческих городов-государств — полисов. Новая цивилизация рождалась в