Я замолкаю ненадолго, но больше не могу воспринимать его, как прежде. Воспоминания Лу позволили мне понять генерала Авира, даже если не совсем до конца.

Марко – раненый зверь, чью гордость растоптали.

Лу оскорбила его, предав их любовь. А затем он пострадал от второго предательства – от политического, а я... я получила власть над его драконом.

Уязвленный и загнанный хищник не простит мне этой власти, не простит боли. Он продолжит кидаться на меня и этот паттерн почти невозможно изменить.

Если только я найду правильный подход, чтобы его вылечить.

Боги, я просто реаниматолог, не целитель израненных и темных душ.

– Марко, – я делаю шаг вперед.

Наверное так ощущают себя циркачи, заходящие в клетку со львами. И все же я приняла решение и осознаю риски. Я вытащу генерала Авира из мрака.

Но для начала отберу у него этот стакан с виски.

Он вскидывает на меня серебряные глаза и я понимаю, что легко не будет.

Глава 41

– Тебе нельзя пить, Марко, – произношу я ровным, подчеркнуто сухим голосом.

На каминной полке замечаю ряд пузырьков с ярко-синей жидкостью. Догадываюсь, что это седативные средства. Я видела такие в арсенале у Шрауса. Видимо, хирург уже снабдил генерала партией “успокоительного” для драконов.

– Я не буду пить эту гадость, – Марко кивает в сторону камина, не скрывая пренебрежения.

– Состав поможет стабилизировать фон и немного успокоит…

– Моего дракона? – Марко не дает мне договорить. – А вы, целители, бываете забавными.

Я стремительно подхожу к нему и просто забираю стакан. Мой выпад настолько неожидан и дерзок, что Марко не успевает среагировать. Знал бы он, как громко стучит мое сердце.

– Не стоит играть со мной, Лу, – тянет он, и в этом предупреждении сквозит обещание бури.

Генерал явно нетрезв, а я выливаю виски прямо в камин.

– Ты несешь ответственность не только за себя, но и за окружающих тебя людей, Марко. Обернешься здесь, и мы все погибнем.

Он откидывает голову на спинку кресла и морщится, отмахиваясь от меня, как от надоедливой мошки. Я не понимаю: злится он на мою наглость или его изводит физическая боль.

Налицо острая фотофобия – он щурится от малейшего блика, и, судя по тому, как сохраняет неподвижность, любой шум отдается в его голове ударами молота.

Страшно признавать, но обычные травяные настойки не справятся с физиологией высшего дракона, хотя протокол и обязывает нас их назначать.

– Верни стакан, Лу, – цедит он мрачно, и я чувствую, как воздух вокруг него начинает вибрировать.

– Кто пронес сюда выпивку? Это нарушение режима.

Я решительно направляюсь к шкафчику, выполняющему роль бара, и рывком открываю его. Так и есть – внутри шеренга бутылок.

– Не смей, Лу! – прикрикивает он, сорвавшись на рык.

И тут же кривится, звук собственного голоса бьет по его оголенным нервам. Я молча сгребаю бутылки в охапку и демонстративно иду к дверям, чтобы избавиться от этого пойла.

– Ты слишком много себе позволяешь… – доносится мне в спину.

Он пьян, и это делает его резерв непредсказуемым. Я стреляю в него гневным взглядом и выставляю алкоголь за порог, на паркетный пол коридора. Выгляжу я серьезно, как и подобает врачу, но в груди гулко до боли.

– Ты не думал обратиться к целителю душ? – осторожно спрашиваю я, возвращаясь к его креслу.

“Целителями душ” называют здесь мозгоправов.

– Ты меня утомляешь, Лу. Не искушай судьбу, не доводи до греха.

Ох, до греха его не доводить? Я медленно закипаю, вспоминая интриги владыки. О чем они с Марко так долго говорили наедине?

Но снова в воздухе этот тяжелый запах – жженый металл и горькая гарь.

Марко Авиру плохо, его система идет вразнос. И единственный путь купировать приступ – задействовать… истинность.

Боги, как я не хотела доводить до этого.

А Марко не встает, понимая, что тело предаст его, стоит только сменить опору. Напился, разогрел поврежденный резерв – ночью будет метаться в кошмарах, сгорая от драконьего жара.

Я приближаюсь к нему вплотную. Генерал все так же силен, но сейчас он словно пригвожден к креслу невидимыми цепями. Он тяжело, рвано дышит, на висках крупными каплями проступила испарина. Если не заземлить его сейчас, дело закончится неконтролируемым оборотом прямо в доме.

– Марко… – зову я, но он лишь слабо взмахивает рукой, отгоняя меня.

– Выметайся. Какой из тебя лекарь…

Вместо ответа я прикладываю тыльную сторону ладони к его лбу, затем к шее, скольжу к груди, туда, где под тонкой тканью рубашки бешено колотится его мощное сердце. Кожа буквально обжигает, она сухая и горячая, как раскаленный песок. Марко сжимает зубы, его челюсти напряжены.

Мне до дрожи страшно стоять так близко, ощущая его первобытную мощь, но я преодолеваю страх. Наклоняюсь к самому его лицу и заглядываю в глаза. Осторожно оттягиваю нижнее веко, проверяя реакцию. Зрачок нестабилен: он то вытягивается в хищную щель, то расширяется, пульсируя в лихорадочном ритме.

– Мне нужно тебя осмотреть, Марко. Профессионально, – мой голос почти не дрожит, хотя стоять в полумраке рядом с опасным зверем сомнительное удовольствие.

– Хочешь поиграть в доктора? – его хриплый голос звучит издевательски.

– Хочу спасти твою бесову шкуру от самовозгорания.

– Не надо так стараться, Лу. Титулы и власть достигаются иначе. Или ты уже забыла, как шла по головам?

Он смотрит прямо мне в глаза. В нем бушует такая буря, что делается плохо. Кого Марко ненавидит в этот момента? Меня или… себя?

– Я принесу седативные, – отвечаю, игнорируя оскорбление, хотя внутри всё сжимается.

Беру пузырек с полки.

– Я списан, Лу. Больше ни на что не способен. Только наследника хочу успеть оставить, пока окончательно не выгорел, – в низком мужском голосе проскакивает рык дракона.

А я вздрагиваю, его признание неожиданно ранит.

“У тебя есть дочь, Марко”, – думаю тихо.

Он рычит, а затем его начинает трясти. Крупная дрожь проходит по плечам, он буквально вжимается в кресло. Глаза светятся белым, зрачок становится совсем узким – зверь рвется наружу, сметая остатки человеческого контроля. Марко до хруста вцепляется в подлокотники, удерживая себя от оборота.

Я кидаюсь к нему. Времени на уговоры нет. Размыкаю его плотно сжатые зубы подвернувшимся под руку столовым ножом и насильно заливаю ярко-синюю жидкость. А затем, не давая ему опомниться, сажусь