катастрофический вывод. Мне вспоминается грязный ноготь моего указательного пальца, движущийся вверх и вниз по страницам, словно я – самый мрачный из всех счетоводов. Ошибка была исключена. Отчаяние заполнило все мое существо, будто песочный замок разрушился в моей голове и сыпался в желудок. Приняв форму судебного решения, календарь провозглашал мне приговор к пожизненному заключению. Я хотел умереть. Тем не менее страшная новость всегда заставляет нас выкинуть из головы прежние дурные мысли. Нет лучшего средства, чтобы забыть старые беды. Разве могло быть что-нибудь хуже? Да.

Я не мог поверить, что услышал окрик «zum Leuchtturm!», который предупреждал меня с балкона. Потом раздались выстрелы, пробившие холодный воздух, и в моей душе надломилось что-то очень хрупкое. Сначала я этого даже не осознал. Я уронил на землю карандаш и бумагу и бросился бежать.

Они даже не стали дожидаться ночи и появились с приходом первых вечерних теней. Чудовища осаждали маяк, обожженный и изрешеченный картечью.

– Камерад, берегитесь, Камерад, – предупреждал меня Батис, стреляя во все стороны.

Гранитные ступеньки были разрушены взрывами, и мне пришлось карабкаться вверх на четвереньках. Кафф прикрывал меня. Он выбирал в качестве мишеней чудовищ, которые пытались приблизиться ко мне. Они исчезали с каждым выстрелом. Однако, когда до укрытия оставалось каких-нибудь два метра, страх уступил место ярости. Зачем они вернулись? Мы убили сотни их собратьев. Вместо того чтобы спрятаться, я стал кидать камни в чудовище, которое оказалось ближе всего ко мне. Я хватал обломки гранита и швырял их ему в лицо: один, другой, третий. Мне помнится, я кричал ему что-то. Чудовище закрыло голову руками и отступило. После этого произошло невероятное: оно вдруг кинуло камень в меня! Это было жутко и одновременно нелепо. Кафф сразил его одним метким выстрелом.

– Камерад! Скорее внутрь! Чего вы ждете?

Я занял место рядом с ним на балконе и сделал один или два выстрела. Чудищ было не очень много.

Я опустил ствол винтовки. Их присутствие доказывало, что любое усилие тщетно. Что бы мы ни предприняли, они все равно вернутся. Пули и взрывы были для них как дождь для муравьев – природными катастрофами, которые принимались как должное и влияли лишь на их численность, но не на их упорство. Я сдавался, выбрасывал белый флаг.

– Какого черта вы уходите? – упрекнул меня Батис.

У меня не хватило духу даже ответить ему. Я сел на стул, положил винтовку поперек колен, закрыл голову руками и заплакал, как ребенок. Напротив меня оказалась животина. Против обыкновения, она тоже сидела на стуле – опершись на стол, чуждая происходящему. Ее взгляд следил за Батисом на балконе, за выстрелами, за моим плачем, за штурмом маяка. Однако это был взгляд со стороны, подобный тем, которые устремляют на батальное полотно посетители картинной галереи.

Я вложил в борьбу свои храбрость, энергию и ум, все, до последней капли. Я сражался с ними безоружный и вооруженный, на суше и на море, в открытом поле и укрытый в крепости. Но они возвращались каждую ночь, их становилось все больше и больше, смерть собратьев не волновала их. Батис продолжал стрелять. Но это сражение уже было не для меня. «О господи, – сказал я себе, размазывая слезы по лицу, – что еще мог бы сделать разумный человек в моем положении, что еще? Что мог бы сделать самый решительный, самый рассудительный из всех людей на земле, чего еще не сделал я до сих пор?»

Я посмотрел на свои ладони, мокрые от слез, потом на животину. Два дня назад плакала она, а теперь довелось заплакать мне. Слезы размягчили не только тело. Воспоминания закружились в свободном полете, и память воскресила давнишнюю сцену.

Однажды я стоял перед зеркалом, любуясь собой с непонятным для взрослых тщеславием подростка. Мой наставник спросил, кого я видел в зеркале. «Себя самого, – ответил я, – молодого парня». – «Правильно», – сказал он. Потом надел мне на голову фуражку от английской военной униформы – не представляю себе, откуда он ее достал, – и спросил: «А теперь?» – «Английского офицера», – засмеялся я. «Нет, – возразил он, – я не спрашиваю о профессии этого человека, я хочу знать, кого ты видишь». – «Себя самого, – сказал я, – с английской фуражкой на голове». – «Это не совсем правильно». Он не удовлетворился моим ответом. Любую мелочь этот человек превращал в одно из упражнений, иногда таких занудных. Я простоял с ненавистной фуражкой на голове до самого вечера. Мой наставник не разрешил мне снять ее, пока я не ответил ему: «Я вижу себя самого, просто себя».

Мы с животиной смотрели друг на друга всю ночь. Кафф отстреливался, а мы обменивались взглядами через весь стол, и я уже не знал, ни кого я вижу, ни кто на меня смотрит.

На рассвете Батис обращался со мной с презрением, которого достойны дезертиры. Утром он отправился на прогулку. Как только он вышел, я поднялся на верхний этаж. Животина спала, свернувшись калачиком в углу кровати. Она была раздета, но в носках. Я схватил ее за руку и посадил за стол.

Вернувшись в полдень, Батис увидел человека, охваченного горячкой.

– Батис, – сказал я, гордясь собой, – угадайте, что я сегодня делал.

– Теряли время попусту. Мне пришлось чинить дверь одному.

– Идите со мной.

Я взял животину за локоть, Батис шел за нами на расстоянии одного шага. Как только мы вышли с маяка, я усадил ее на землю. Кафф стоял неподалеку с невозмутимым видом.

– Посмотрите, что будет, – сказал я.

Я стал собирать дрова: одно полено, два, три, четыре. Однако четвертое полено я нарочно уронил на землю. Это был, конечно, спектакль. Я поднимал одно полено, а другое в это время выскальзывало у меня из рук. Ситуация повторялась снова и снова. Батис смотрел на меня и вел себя в свойственной ему манере: он ничего не понимал, но не прерывал меня. «Ну, давай же, давай», – думал я. Утром, когда Каффа не было, я уже произвел этот опыт. Но сейчас он мне не удавался. Батис смотрел на меня, я – на животину, а она – на поленья.

Наконец она засмеялась. По правде говоря, требовалась некоторая доля воображения, чтобы счесть эти звуки тем, что мы обычно обозначаем словом «смех». Сначала у нее начало клекотать в груди. Рот животины оставался закрытым, но мы уже слышали резкие всхлипы. Потом она чуть приоткрыла рот и действительно засмеялась. Сидя по-турецки, она качала головой направо и налево, шлепала себя по внутренней стороне икр и то склоняла туловище вперед, то возводила глаза к небу. Ее груди