Она присела на диван, потом откинулась на подушку и как-то сразу задремала.

Волчок тем временем обошел купе по периметру, обнюхал все углы, немного потоптался, устраиваясь, и улегся у дивана, который заняла Настя. Положил голову на лапы, прикрыл глаза. Но я видел, что уши торчком и чуть вперед — насторожен, готов вскинуться по первому шороху и вцепиться в глотку любому, кто захочет причинить вред его хозяевам. Верный пес.

Анисим появился в дверях, заглянул в купе.

— Я в смежном, — объявил он. — Если что-то надо, зовите. Анастасия Никифоровна соизволят проснуться, надо будет пообедать. Вы в ресторан изволите сходить или вам сюда сделать заказ? — и замер, ожидая ответа.

— Анисим, расслабься уже. Мы уезжаем, — как раз в этот момент поезд тронулся, приказчик качнулся, схватился за ручку двери. — Иди отдыхай. Нужен будешь, позову, — отпустил его.

— Ну, с Богом! — с невероятной важностью произнес Анисим и перекрестился двумя перстами, куда-то на Восток.

Он тихо закрыл двери. Волчок открыл один глаз, убедился, что все в порядке, вздохнул — тяжело, сыто, и снова затих.

Я, откинувшись на мягкую спинку дивана, посмотрел в окно. За стеклом плыл перрон. Провожающие махали платками, бежал кто-то опоздавший, надеясь запрыгнуть в еще не закрыты двери вагона — не нашего, судя по одежде, человек спешил попасть в общий вагон.

Санкт-Петербург. Серый, мокрый, плыл мимо. Дома, мосты, каналы — все, что было нашей жизнью, оставалось позади, за стеклом. Поезд набирал ход. Дома начали редеть, пошли огороды, пустыри, потом поля, перелески. Небо просветлело, дождь кончился. Где-то там, далеко, нас ждал Алтай, и наша новая жизнь. По крайней мере, я надеюсь, что старые проблемы останутся здесь, в Петербурге, как и люди, которых мне больше никогда бы не хотелось видеть.

Настя открыла глаза и пробормотала:

— Федя, а мы правда уезжаем?

— Правда, моя хорошая, — ответил ей.

— Навсегда? — уточнила она сонным голосом.

— Надеюсь, — я не стал говорить, что последнее время уже ни в чем не уверен, но она права, мне тоже не хочется сюда возвращаться.

— Хорошо бы навсегда. Мне так хочется дом, знаешь. Крестовый, деревянный, с теплой печкой. И чтобы жить там по простому. Ждать тебя с покоса, из лесу с заготовки дров, готовить обеды, печь хлеб, а не это вот все — расшаркивания, манеры, — она вздохнула, закрыла глаза.

Пусть спит, в ее положении ей надо много спать. Но подумал, что она сказала вслух то, о чем я думал по пути на вокзал. Словно прочла мои мысли. Я даже не подозревал, как ей тяжело было в обществе, к которому на не привыкла. Вот уж действительно верно говорит поговорка: «Можно убрать девчонку из деревни, но нельзя убрать деревню из девчонки». Я улыбнулся, взял плед. Укрыл жену и вернулся к столику.

— Ты знаешь, а я на все согласна. — прошептала Настя, не открывая глаз. — На деревню, на лес, на горы, на медведей, на холод — на все. Главное, чтобы ты был рядом, — и улыбнулась.

— Спи, Настена, — я тоже улыбнулся.

Колеса стучали по рельсам, поезд уносил нас от Санкт-Петербурга все дальше и дальше на восток. Надеюсь, навсегда…

За окном бескрайняя Россия. Где-то за тысячи верст нас ждет новый дом. Для себя я решил, что будет он в Барнауле. Скорее всего, построю где-нибудь рядом с заимкой Зверева. Чтобы барнаульский бор, чтобы рядом выход к Оби, и дом крепкий, с печами, с баней во дворе, с конюшней… Родится ребенок — я буду рад хоть сыну, хоть дочке — будет летом бегать по двору, будем ходить с ним на реку, буду учить его чувствовать лес… А на зиму возвращаться в Барнаул… Да, дом в городе тоже нужен будет, все-таки цивилизация. Больницы, врачи, учителя. Гимназия, опять-таки…

Но тут же одернул себя: что-то слишком я размечтался. Говорят ведь: хочешь насмешить Бога, расскажи ему о своих планах. Единственное, на что я могу рассчитывать точно, так это на встречу с Зассом. Фердинанд Егорович через Зверева сообщил мне, что переводы готовы.

Но в Барнауле Зверев встретил меня словами:

— Фердинанд Егорович умер…

Глава 16

Словно удар в солнечное сплетение! Я даже на минуту перестал дышать от такой новости.

— Как? — спросил Зверева.

Тот оглянулся на Настю, которая как раз собралась спуститься на перрон и шепнул:

— Потом расскажу.

«Значит, не своей смертью умер», — догадался я. Иначе Зверев бы просто сказал что-то типа: старый, мол, был, представился.

Я помогу Насте спуститься, провел её к коляске Дмитрия Ивановича, помог устроиться удобнее.

Сам остался с Анисимом, который наблюдал за погрузкой наших баулов. Волчок жался к ноге. Он не боялся людей и не проявлял агрессии, но не любил толпу. Погладил его по холке, взял покрепче за ошейник и провел ко второй коляске.

Скоро ехал по родному городу, такому знакомому и незнакомому одновременно. Смотрел на тополя, на березы, на дома — основательные, каменные. Думал, что хорошо оказаться дома, пусть даже и в чужом времени. Хотя, почему чужом? За столько лет время это, по сути, уже стало моим. Это я живу в нем так, будто завтра вернусь обратно, в то будущее, которого у меня, по сути, не было.

Встряхнулся. Отогнал ностальгию. Решил просто расслабиться, забыть все эти разборки с революционерами-социалистами, с революционер-демократами, и прочими революционерами.

Мысли перескочили на Настю. Ей через три месяца рожать. Надеюсь, все пройдет нормально, да и жена Дмитрия Ивановича все-таки фельдшер. Будет под присмотром в любом случае. Почему-то вдруг подумал, что появление ребенка на свет — это всегда непредсказуемо, всегда риск. Женщины рожали, рожают и будут рожать, но каждый раз во все времена врачи не могут дать гарантии, что все будет хорошо с матерью и ребенком.

Да что я сегодня все о плохом и о плохом думаю? Так бывает, что одно плохое известие запускает цепочку негативных мыслей. Сначала нужно выяснить, что на самом деле случилось с Зассом, а не додумывать самому. И главное — выяснить, где перевод дневников Миллера и Рихтгофена. И сами дневники.

С каждым поворотом колеса, с каждым стуком копыт с меня, будто шелуха, слетал столичный налет. Я расправил плечи, вдохнул полную грудь воздуха и улыбнулся: Алтай — это не про