столько лет здесь так и не смог привыкнуть к этому аксессуару, который стал для меня скорее помехой, чем помощью при ходьбе.

Василий Константинович тоже обратил внимание на это обстоятельство.

— Не соблюдаете приличия, Федор Владимирович, — усмехнулся он. — Не боитесь показаться несолидным? С вашим-то состоянием пренебрегать общественным мнением не стоит.

— С моим состоянием общественное мнение можно вообще со счетов скинуть, — я пожал плечами. — Но сейчас разговор не об этом. Дмитрий Иванович упомянул, что Фердинанд Егорович Засс просил вас что-то передать мне.

— На словах, — тут же уточнил Штильке. — Только на словах.

— И?.. — я невольно остановился, ожидая, что скажет друг покойного ученого.

— Последнее время Фердинанд не в себе будто был. Все ему казалось, что за ним следят. Он много раз об этом говорил. Вот дословно: «это страшные люди, Базиль, очень страшные. Даже безжалостные. Они не остановятся, ни перед чем не остановятся», — и когда говорил это, вздрагивал от каждого шороха.

— А лично мне что просил передать? — я уже сгорал от нетерпения.

— В вещах Засса нет его архива, — снова ушел от ответа Штильке. — У него был очень хороший, большой и — самое главное — систематизированный архив. Я хотел забрать его себе. Злоумышленников, видимо, кто-то спугнул, но все равно часть бумаг Засса они похитили. К счастью, этого не случилось с вашими бумагами.

Я выдохнул. Сам не замечал, в каком напряжении жду ответа.

— Где они? — мне хотелось поторопить его, но Штильке погладил бороду, приподнял шляпу, раскланялся с спешащим навстречу нам господином. И только после этого ответил:

— Фердинанд Егорович сказал мне, что твои бумаги нельзя держать не то, что в его лаборатории, а даже в этом городе. Он передал их Обручеву, когда Владимир Афонасьевич готовился к экспедиции. И взял с него слово, что тот вручит и дневник, и документы, и перевод тебе, когда ты догонишь их в дороге. Но потом переживал сильно, удалось ли сделать все втайне, не заметили ли преследователи.

— Кого он боялся? — спросил я, хотя сам уже знал ответ.

— Он впрямую их не называл, говорил, что за ним придет фигура с тысячами лиц, — Штильке пожал плечами. — Я так понимаю, что тут замешаны масоны, но не уверен. У старика путалось сознание и я давно замечал, что он путает свои фантазии с реальностью. Так что в любом случае тебе предстоит встретиться с Обручевым.

— Благодарю вас, Василий Константинович, — сказал я искренне.

Действительно, было такое чувство, словно с души упал камень.

Проводив Штильке почти до самого дома, решил выйти на берег Оби и прогуляться. Дошел до дома, про который мне рассказывал Зверев.

Место неплохое. Неподалеку пристань, не сказать, что вокруг безлюдно, но в то же время это почти окраина города. Сам дом стоит в глубине участка, окружен высоким забором. Видимо, совсем недавно разбит молодой, еще чахлый сад. Несколько яблонь, подвязанных к длинным шестам, кусты крыжовника, смородины, клумбы с цветами. Кустарник, кажется сирень и жасмин, рос вокруг беседки, резной, светлой, видно, поставленной совсем недавно — дерево не успело потемнеть. Заметил в саду иргу, пару облепиховых деревьев.

Немного на отшибе от дома, сразу у спуска к реке, стояла небольшая, крепкая банька.

Мне понравилось.

Дом двухэтажный, красного кирпича, сбоку пристроен небольшой флигелек. Покрыт оцинкованным железом, крыша высокая, видимо, имеются еще и мансардные комнаты. Помнится, Зверев говорил, что хотели делать на первом этаже магазин, а второй отвести для квартиры хозяев.

Я повернулся и прошел до пристани. На воде покачивался пароход «Кормилец». Мне даже показалось, что я увидел на палубе госпожу Мельникову. Точно, она. Узнала меня и помахала платочком. Сильная женщина, таких много в Сибири.

Нахлынули воспоминания. Именно на нем мы с дедом отбывали из Барнаула почти пять лет назад, когда я только попал сюда, обнаружив себя сидящим под деревом с Волчком в руках. Как-то особенно остро почувствовал утрату. Иван Васильевич все-таки занимал много места в моей жизни. Суровый, жесткий, громогласный, он был единственным, кто смог стать мне другом.

Я оглядел пассажиров, медленно идущих по сходням и поймал себя на том, что невольно выискиваю маленькую фигурку в оранжевой тоге. С чего мне вдруг вспомнился Джалама? Не к добру, точно.

Отогнав неприятные мысли, вышел к дороге и окликнул извозчика, которых у пристани всегда было много.

— Куда изволите, господин? — тут же подлетел ко мне одни из них.

— На Томскую улицу отвези, — я уселся в коляску.

Пока ехали, смотрел на прохожих, на дома, на витрины и вывески лавок. Проехали мимо пассажа Полякова. Я подумал, что надо Настю будет вывезти, прогуляться. Заодно сделать покупки.

Город не производил впечатления захолустного, даже по сравнению с последним моим приездом стал более ухоженным и благоустроенным.

Но — знаменитая Барнаульская лужа никуда не делась! Я даже рассмеялся.

Извозчик оказался очень болтливым парнем и за короткую поездку вывалил мне все городские новости, сплетни и байки.

— Вот что люди говорят, теперь-то в доме начальника нашего округа, в подвале не только голубая дама бродит, но и убитый чертями чернокнижник, — сообщил он мне.

— Это какой чернокнижник? — не сразу понял я.

— Да немец тот, который все в подвале сидел, то дожди на нас насылал, то засуху. Это же все от него, от его окаянной науки все беды-то! По прошлом годе дожди наслал, да такие, что Обь из берегов вышла. А потом коренная вода подошла, сена считай что и вовсе не накосили. А в этом году сушь все лето, пожгло и траву, и посевы. А как его порешили, так сразу дождь-то и пошел. Вон, — он кивнул в сторону площади, — даже лужа наша вернулась. А то ведь высохла совсем, пыль одна на этом месте стояла. А ветра как подуют, так пылью и понесло, понесло. В двух шагах ничего невидно, почитай как буран темный. Только песками дует. А теперь все наладилось…

Он не ожидал от меня ответа, просто привык говорить — сам для себя. Да и что тут ответишь? Одни гордятся учеными мужами, которые вышли из родных березок, а другим самая гордость — лужа почти в самом центре города.

В дом вернулся незадолго до обеда. Волчок подбежал ко мне и с независимым видом встал рядом.

— Ах ты, гордец, вот даже не хочешь, чтобы