– Я внимательно тебя слушаю.

– Я ведь тебе еще ничего толком не сказал о родителях.

– И что с ними?

– Они всего лишь требуют от своих сыновей безупречности.

– Разве у тебя с этим проблемы?

– Да. И я не уверен, что хотел бы сегодня видеть хоть кого-нибудь из своей семьи. Они не очень-то любили дядю. Уверен, они и сегодня станут говорить только о бизнесе, сделках, полученной прибыли и наращенных связях. Я совсем не хочу видеть родственников, которые и в день похорон не найдут повода вспомнить что-нибудь хорошее о дяде и станут только рассуждать о том, сколько всего он не успел сделать для компании. Боюсь, я могу вспылить и съездить одному из братьев по челюсти. И хорошо, если только одному. Когда я так разбит, то вряд ли смогу быть учтивым и правильным, понимаешь? Я не смогу делать вид, что они мне не отвратительны. Не смогу делать вид, что меня не тошнит от того, какими все они стали. А вот дядя, он… он был не таким. – Кларк затыкает себе рот костяшками, и я кладу руку ему на плечо.

– Кларк, все, что ты хочешь сказать о дяде, скажи мне сейчас.

Я знаю, каково это, когда все твои мысли только об ушедшем человеке. Хочется говорить только о нем, рассказывать, каким он был неповторимым, как много он для тебя сделал и сколько вместе вы планировали. Но делать это в трауре очень тяжело, каждое воспоминание, каждое всколыхнутое чувство режет тебя до слез. А потом… после… когда боль стихает… кто бы что ни говорил, люди боятся говорить о мертвых и рассказывать, как они их любили. Мы оставляем нерассказанными истории о них, потому что просто не знаем, как правильно о них поведать и кому.

Невысказанные истории и замолчанные чувства живут в нас годами, сплетаются с нами и иногда прорываются ужасом, стоит проснуться ночью или остаться одному в тишине. Поэтому, если есть такая возможность, лучшее, что можно сделать для человека в горе, – это обнять его и молча, обязательно молча, слушать его, позволяя ему рыдать и рассказывать о том, кого он, быть может, больше всего на свете любил. Нужно дать близкому выплакать всю боль и безмолвно быть рядом. Лучшее, что можно сделать для человека в острой фазе принятия горя, – это обеспечить молчаливое соприсутствие.

– Кларк, я бы очень хотела послушать о твоем дяде все, что ты захочешь рассказать.

– Он был мне самым близким в семье человеком. Для моих отца и матери трудоголизм стал смыслом существования. А смысл существования родителя почти всегда передается и ребенку. Ни я, ни Ноэл, ни Коул исключениями не стали, пусть и пришли мы к повторению сценария жизни родителей каждый по-своему. Сколько себя помню, в моей семье все занятия, кроме работы и учебы, всегда считались чем-то глупым и постыдным, пустой тратой времени. А вот дядя был другим. Только после двадцати лет я понял, что именно благодаря его влиянию на меня в детстве я сейчас остаюсь человеком. Ребенком и подростком я проводил с дядей столько времени, сколько мог. Без исключений всякий раз на каникулы я уезжал к нему. Учиться поступил в тот город, где жил и работал он. Для отца и матери моей личности будто бы никогда не существовало. Но не для дяди. Он говорил со мной и слушал меня, показывал этот мир, учил всему и, возможно, считал своим сыном. У дяди не было цели доказать мне, что мир уродлив и враждебен, что люди скоты и ублюдки, а сам я – идиот и ничтожество. Но именно это я чувствовал, перешагнув порог родного дома. Чувствовал, что обязан биться за право зваться достойным человеком. Должен, выгрызая, доказывать, что имею право быть в этом мире. Обязан убеждать родителей, что они не зря дали мне жизнь, и будто обязан оправдываться за собственное существование. И делать все это, беспрестанно соревнуясь с братьями. Однако вся эта сумасшедшая гонка затихала и забывалась, когда я приезжал в дом дяди. И заново набирала обороты, когда переступал порог собственного дома. Так или иначе детство и юность, какими бы они ни были, окончились, и больше у меня не было никакой надобности жить в семье родителей. Когда я покинул их дом, нужды доказывать, что я достоин жить в этом мире, не осталось. Но не для Ноэла и Коула. Поразительно, им обоим за тридцать, но они неуклонно продолжают эту игру в угождение родителям и соревнование за звание самого лучшего сына. Я же, выбывший из гонки, перестал считаться человеком достойным. К тому же я был любимчиком дяди, человека, которого всячески критиковали родители. Так что для собственной семьи я, как ты поняла, случай безнадежный и запущенный.

– Кларк, да это же просто чудо, что в твоей жизни был такой человек, как дядя!

– Да, Синди, но я до конца своих дней буду винить себя за то, что в последние годы мы почти не созванивались. А в те редкие моменты, когда это происходило, в конце каждого разговора всякий раз мы обещали друг другу вместе куда-нибудь съездить и повидаться вне кабинетов. Например, порыбачить у лесного озера, как когда-то в моем детстве. Но поездка раз за разом откладывалась, потому что и я, и он все время увязали в работе, а вот теперь… теперь, когда жизнь дяди внезапно оборвалась… ничему уже не бывать. – Кларк закрывает ладонью лицо, но плакать он не может, как бы ни пытался, – его так растили.

Я обнимаю Кларка сбоку и притягиваюсь к нему настолько, насколько позволяет ремень. Глажу по спине и просто даю почувствовать, что он не один в своем огромном горе и невосполнимой утрате. Провожу по его волосам кончиками пальцев снова и снова, осознавая, что лечу на похороны вовсе не владельца компании, а родного и дорогого дяди Кларка. Совсем скоро я встречу всю их семью. И моя задача – помочь Кларку выстоять. Выстоять среди тех, кто холоден и жесток. Выстоять тогда, когда он полностью разбит.

Кларк кажется таким сильным, собранным и сдержанным. Но его грудная клетка дрожит от частых вздохов. Даже тот человек, кто является эталоном для всех в нашей компании, может оказаться в ситуации, когда он слаб, беззащитен и не знает, что делать. Для этого я буду рядом. Теперь, когда в сложной ситуации Кларк, а не я, мой черед подставить крепкое