под водой, глаза потекли вниз, рот вытянулся, растянулся в черную вертикальную щель, и из нее вырвался уже не женский голос, а какой-то многослойный хрип:

— Отда-а-ай.

— Подавишься! — рявкнула я и потащила Костю к двери.

Мир вокруг пошел трещинами. В буквальном смысле. Стены кабинета полоснуло белыми линиями, доска раскололась, парты начали заваливаться набок, как в замедленной съемке. Снаружи, в коридоре, что-то тоже ломалось. Или кто-то.

Я вылетела из кабинета, тянув мальчишку за собой, и почти сразу увидела, как Дмитрий держит за горло ту самую мужскую фигуру из коридора. Точнее, то, что сначала выглядело мужской фигурой. Сейчас лицо у этого существа тоже уже поплыло, но не до конца, и в этом полуразрушенном образе было что-то настолько неправильное, что мне захотелось выколоть себе глаза.

А вот Дмитрий выглядел правильно.

Очень.

Опасно правильно.

Белокурый. Холодный. С прямой спиной и такой яростью в глазах, что я на секунду отчетливо поняла, почему когда-то его боялась вся Игра. Он не кричал. Не делал лишних движений. Просто сжимал пальцы, и та тварь под ними корчилась, как сломанная запись.

Он услышал нас и резко обернулся.

— Бегом отсюда! — бросил он.

И, конечно же, именно в этот момент Костя споткнулся.

Потому что дети — не герои, они еще не умеют спасаться на чужом адреналине. Особенно когда их только что чуть не увела липовая мама в снежный школьный ад. Он зацепился кроссовком за трещину в линолеуме и рухнул бы, если бы я не дернула его на себя. У меня самой от рывка резко потемнело в глазах, грудь неприятно сжало, и я поняла, что все-таки трачу слишком много сил для одного захода. Но выбора не было.

— Держись за меня! — прошипела я ему.

Он вцепился намертво. Так, что аж больно стало. Ну хоть что-то.

— Дим! — крикнула я. — Уходим!

Он оттолкнул существо так, что то врезалось в стену и рассыпалось клочьями бумаги. Не крови, не плоти, а именно бумажной трухой, на которой проступали куски чужих фотографий, школьных тетрадей, каких-то детских рисунков. Меня от этой дряни едва не стошнило. Мнемозина не просто строила декорации — она лепила их из того, что люди боялись потерять, забыть навсегда. Гадость. Хуже гадости.

Коридор впереди уже не был школьным. Он тянулся и ломался, как в кривом зеркале. Окна вытянулись вверх. Пол уходил под уклон, хотя раньше был ровным. Двери множились. За одной смеялись. За другой плакали. За третьей кто-то шепотом звал меня по имени бабушкиным голосом. Очень мило. Очень своевременно.

— К выходу! — крикнула я скорее себе, чем другим.

— Тут нет выхода! — всхлипнул Костя.

— Есть! — отрезала я. — Мы его уже открывали!

Если честно, я не была в этом уверена. Но иногда уверенность — это просто тон голоса. И этого хватает, чтобы другие верили и не прекращали бороться.

Мы бежали.

Вернее, я бежала, таща за собой Костю, а Дмитрий шел сзади на полшага медленнее, не потому что не мог быстрее, а потому что прикрывал. И вот это ощущение — что он сзади — странным образом не давало мне сорваться в панику. Бесить он меня мог сколько угодно, но, если уж стоял за спиной, я почему-то знала: совсем сожрать не дадут.

Впереди мелькнул свет.

Не дневной. Не школьный. Знакомый уже разрез перехода — вертикальная трещина в воздухе, собранная из золотых линий. Увидев ее, я почти взвыла от облегчения.

— Туда!

Мы рванули.

И, разумеется, на самом подходе Костя выдернул руку.

Просто остановился, как вкопанный. Так резко, что я едва не упала.

— Нет! — закричал он. — Там темно! Я не пойду!

Не поняла? А. Ну конечно!

Переход для него выглядел не как спасение, а как еще один страшный разлом в пространстве. Как чужая неизвестность. И если бы мне в двенадцать лет предложили после липовой мамы и неправильной снежной школы прыгнуть в золотую дыру, я бы, наверное, тоже взбрыкнула. Чудесно. Просто чудесно. Самое время включать няню, педагога и сержанта одновременно.

Я развернулась к нему. Опустилась на колено прямо на дрожащий пол. Взяла его лицо в ладони.

— Костя. Посмотри на меня.

Он смотрел. Плакал. Трясся.

И молчал.

— Я тоже боюсь, — сказала я очень тихо. — Правда. И он тоже. — Я коротко кивнула на Дмитрия. Тот, к его чести, даже не закатил глаза, хотя имел полное право. — Но мы все равно идем. Потому что за этим светом — не конец. Там люди. Там не школа. И там тебя никто не будет ловить фальшивками за руку. Понял?

Он судорожно втянул воздух.

— А вы меня не бросите?

Вот тут, честное слово, мне захотелось кого-нибудь убить. Не мальчика. Систему. Проект. Всех взрослых уродов, которые вообще допустили существование такого вопроса в голове у ребенка!

— Нет, — сказала я. — Не брошу.

И протянула ему руку. Он схватился. И в тот же момент за моей спиной раздался голос. Спокойный, знакомый, мужской.

— Лиз.

Я замерла.

Мир на секунду перестал существовать.

Потому что этот голос я знала так хорошо, что у меня даже внутри все заболело от узнавания. И именно поэтому не имела права оборачиваться.

Только не это.

Только не сейчас.

Только не его голос...

Но голос продолжил, и теперь уже не только я, а даже воздух вокруг будто сжался от этой интонации:

— Дим. Не пускай ее туда.

Я не видела лица Дмитрия. Но почувствовала, как он тоже застыл. Всего на миг. На один-единственный, чудовищно опасный миг. А потом очень тихо, почти неслышно выдохнул:

— Беги, Лиз.

И я побежала.

Вместе с Костей.

Не оглядываясь.

Потому что если там, в разваливающемся коридоре Мнемозины, кто-то и правда заговорил голосом Джея, то смотреть назад нельзя было никому из нас.

Глава 19. Не в порядке

Я побежала.

Я не была храброй, кто бы что не говорил. И мне не стало плевать, кто именно позвал меня по имени из той дряни, в которую превратилась Мнемозина. Как раз наоборот — мне было совсем, совершенно, ни чуточки не плевать. Именно поэтому я и не обернулась. Потому что в тот момент, когда за твоей спиной звучит голос человека, который не просто очень дорог, а почти врос в твою душу, когда рядом с тобой застывает даже Дмитрий — живая программа, на минуточку, — самое разумное, что ты можешь сделать, — это бежать вперед и не позволить себе ни одной лишней мысли.

Потому что мысль, крохотная, секундная, — это все равно что шаг назад. А шаг назад