неустойчивой психикой, умывающаяся круглосуточно слезами, страдающая по другому мужчине, который ее предал и унизил.

Естественно, когда Максим вернулся домой с букетом цветов, хорошим вином, в надежде на вкусный ужин и романтический вечер, а обнаружил меня рыдающую в объятиях того самого обидчика… Мне бы это тоже не понравилось. Я его понимала… Только легче от этого понимания не становилось.

Хотя… Возможно он и прав. Мне действительно нужно побыть одной, разобраться в своих мыслях и чувствах. Никто не знает, что лучше для меня. Но самое паршивое, что я и сама этого не знала.

Меня устраивала моя прежняя жизнь. Мне нравилась моя квартира. Я любила своего мужа и подругу. Мы здорово проводили время вместе. И я была уверена, что в моей жизни все хорошо, и что так будет всегда. Я была не готова к тому, что моя вселенная вот так рухнет в одночасье. Да к этому, скорее всего, и подготовится-то нельзя.

Я вспомнила то праздничное утро, когда увидела следы помады на рубашке мужа, почувствовала запах женского парфюма от его одежды. Ведь это был звонок. Тревожный звонок. И я его услышала и взбрыкнула. Отправилась на поиски приключений с сильной жаждой отомстить. Хотя я еще ведь даже не была уверена, что Жека мне изменил. Я тогда сама придумала несколько вполне правдоподобных оправданий тому, откуда мог взяться этот след от помады на его воротнике. И даже почти в эти оправдания поверила. Только червячок уже закрался в мой мозг и принялся его точить. Что это? Интуиция?

Пока я веселилась в тот вечер с Левашовым, а Жека обрывал мой телефон звонками и сообщениями, я испытывала чувство удовлетворения — я заставила его страдать, переживать, мучится в догадках, где и с кем я провожу время. Я не собиралась изменять ему, но хотелось, чтобы он так думал, чтобы испугался, что может потерять меня. Так я пыталась его наказать за свои подозрения в его неверности.

Я вспомнила свои чувства, когда проснулась в чужом гостиничном номере, а рядом спал Левашов, и поморщилась. Я ведь еще некоторое время была уверена, что мы переспали в ту ночь, что я изменила Жеке…

— Приехали, — голос Макса выдернул меня из размышлений.

Я повернула голову в его сторону. Он выглядел расстроенным и уставшим, глубокая морщина разрезала кожу над переносицей, губы сжаты в тонкую нить, а в глазах отстраненность и холод. Я кивнула и открыла дверь.

Погода испортилась. На небе не осталось ни одной звезды, все заволокло тучами. Накрапывал мелкий противный дождь. Я вылезла из машины, ступила на мокрую скользкую мостовую и достала сумку с заднего сиденья. Левашов тоже вышел, молча забрал у меня вещи и, не оглядываясь прошел к дверям. Я поплелась следом.

Здание было невысоким — три этажа, светлый кирпич, аккуратные окна с белыми шторками. Никаких вычурных колонн, хрустальных люстр или лакеев в ливреях. Просто дом, в который можно зайти, чтобы никто не знал, где ты.

Мы вошли в холл. Он был небольшим, но уютным. Пол выложен теплой керамикой в тоне бежевого дерева, на стенах — картины с пейзажами: туманные озера, лесные тропинки, одинокие скамейки. За стойкой сидела женщина лет пятидесяти в очках на цепочке, с чашкой чая в руке. Рядом, на столике, стоял старомодный вазон с плющом. Все здесь дышало тишиной. Не роскошью — покоем.

Я достала кошелек.

— Я сама оплачу, — сказала я, не глядя на Макса.

Он покачал головой.

— Уже оплачено. На неделю вперед.

— Зачем? — я подняла на него глаза.

— Пусть будет запас времени, — тихо ответил он. — Чтобы ты могла… не торопиться.

Я кивнула, не зная, что сказать. Я не понимала, что испытывала в данный момент. Благодарность? Вину? Стыд? Все смешалось…

Администратор протянула мне ключ — не электронный брелок, а настоящий металлический, с биркой и номером: 317.

— Третий этаж, — сообщила она безразлично. — Лифта нет, но по лестнице подниматься недолго.

Макс взял мою сумку и пошел вперед.

Номер оказался маленьким, но светлым. Двуспальная кровать с белоснежным покрывалом, прикроватная тумбочка с лампой в тканевом абажуре, шкаф из светлого дерева, стол у окна с кружкой и пакетиками чая. На подоконнике — горшок с фиалкой, слегка пыльной, но живой. Окно выходило во двор, где росла старая береза, ее светлая кора поблескивала в свете фонаря.

Все было чисто. Ухоженно. Без изысков. Место, где можно вздохнуть. Где не нужно никого изображать. Где можно быть просто собой — сломленной, уставшей, потерянной.

Макс поставил сумку у кровати, огляделся. Он стоял посреди комнаты, как будто хотел что-то сказать. Губы чуть приоткрылись, потом снова сжались. Он сунул руки в карманы, отвел взгляд к окну. Дождь усилился и теперь отбивал ритм по стеклу. Пауза затянулась.

Тяжелая, плотная. Я ждала. Хотела услышать хоть слово. Хотя бы одно. «Все будет хорошо». «Я рядом». «Ты не одна». Но он молчал…

Наконец, он повернулся.

— Если буду нужен, — сказал он, — звони.

И вышел. Дверь закрылась тихо. Не хлопнула. Не ударила.

И я осталась одна. Подошла к окну. Села на подоконник.

Обняла колени. Смотрела на березу. На фонарь. На дождь. На тень от ветки, дрожащую на стене. И впервые за долгое время я не плакала. Я просто дышала. Медленно. Глубоко. Как будто снова научилась это делать.

Глава 44

За окном все еще шел мелкий, упорный дождь, царапая стекло, как будто пытаясь проникнуть внутрь. Воздух в комнате стал тяжелый, будто в номере никто не жил. На столе стояла кружка с нетронутым остывшим чаем. Пакетик я так и не вытащила, веревочка напиталась заваркой, даже ярлычок промок и потемнел. Я сидела на кровати, обхватив колени руками, ногти впивались в ладони — не от злости, а от привычки сдерживать боль внутри.

Я не выходила из номера двое суток, ничего не ела, очень мало спала. Изводила себя рефлексией и самоанализом. И причины у меня были веские. А именно, та ночь, проведенная в гостиничном номере Левашова.

Сейчас я знала, что тогда у нас с ним ничего не было. Мы промокли насквозь на той пенной вечеринке, будь она неладна, Макс раздел меня, уложил в постель, и сам завалился рядом. Конечно, провести ночь в кровати чужого мужика — поступок так себе, но у нас не было физического контакта, так что, чисто технически, изменой это назвать нельзя. Но… Я-то была уверена, что мы переспали. Я была сильно пьяна, ничего не помнила и, обнаружив себя голую под одеялом