«власть» власти, и мыслить власть только лишь как закон и запрет. Пол – эта инстанция, которая кажется нам властвующей нами, этот секрет, который кажется нам подоплекой всего, что мы есть, эта точка, которая завораживает нас властью, что дает в ней о себе знать, и смыслом, что в ней скрывается, у которой мы просим открыть нам, что мы такое, и предъявить нам, что нас определяет, – есть, судя по всему, лишь идеальная точка, которую сделали необходимой диспозитив сексуальности и его функционирование. Не нужно воображать некую автономную инстанцию пола, которая будто бы вызывает вторичным образом множественные эффекты сексуальности на всей поверхности ее контакта с властью. Наоборот, пол – это самый что ни на есть спекулятивный, самый что ни на есть идеальный и, безусловно, внутренний элемент диспозитива сексуальности, который власть выстраивает, сцепляясь с телами, их материальностью, их силами, энергиями, ощущениями и удовольствиями.

Можно было бы добавить, что «пол» выполняет еще одну функцию, которая пронизывает и поддерживает предыдущие. Эта функция – более практическая, чем теоретическая. В самом деле, именно через пол – воображаемую, указанную диспозитивом сексуальности точку – каждый должен пройти, чтобы получить доступ к пониманию самого себя (так как пол – это одновременно скрытый элемент и смыслообразующий принцип), к целостности своего тела (так как, будучи его реальной и уязвимой частью, пол – это одновременно символическое выражение его в целом) и к своей идентичности (так как пол присоединяет к силе влечения уникальность конкретной истории). В результате переворота, который, должно быть, начался подспудно давным-давно – еще в эпоху христианского пастырства плоти, – мы пришли сегодня к поиску понимания самих себя в том, что столько веков считалось безумием, к поиску целостности нашего тела в том, что так долго было на нем стигматом, чуть ли не раной, к поиску нашей идентичности в том, что воспринималось как смутный безымянный порыв. Вот чем объясняются значение, которое мы придаем полу, почтительный трепет, которым мы его окружаем, старания, с какими мы стремимся его познать. Вот чем объясняется то, что за минувшие столетия пол стал более важным, чем наша душа, и едва ли не более важным, чем наша жизнь. Вот чем объясняется то, что все тайны мира кажутся нам ничтожными в сравнении с этим секретом, крошечным в каждом из нас, но емким настолько, что он оказывается весомее любого другого. Фаустов договор, искус которым вложил в нас диспозитив сексуальности, отныне гласит: отдай всю жизнь без остатка в обмен на пол, его истину и суверенность. Пол стоит смерти. Именно в этом – строго историческом, очевидно, – смысле пол сегодня действительно пронизан инстинктом смерти. Некогда, открыв для себя любовь, Запад назначил ей цену, достаточную, чтобы смириться со смертью. Сегодня на место в этом уравнении, величайшем из всех, претендует пол. И в то время как диспозитив сексуальности позволяет техникам власти вкладываться в жизнь, пол – указанная этим диспозитивом фиктивная точка – настолько зачаровывает каждого из нас, что мы готовы слышать в нем грозный рык смерти.

Сотворив «пол», этот воображаемый элемент, диспозитив сексуальности пробудил один из важнейших внутренних принципов своей работы – желание пола, желание его иметь, желание получить к нему доступ, его открыть, освободить, выразить в словах, изречь его истину. Он сделал «пол» по существу желанным. Именно эта желанность пола подчиняет каждого из нас велению его познать, обнаружить его закон и его власть; именно благодаря ей мы верим, будто отстаиваем права нашего пола наперекор всякой власти, тогда как на самом деле она привязывает нас к диспозитиву сексуальности, исторгшему из глубин нас самих, как мираж, в котором мы, как нам мнится, узнаем себя, темное сияние пола.

«Секс – это всё, – говорила Кейт в „Пернатом змее“, – секс – это всё. Как же он может быть прекрасен, когда человек чтит его могущество и святость, когда он наполняет мир. Он как солнце, что наводняет, пронизывает вас своим светом».

Подытожим. Не нужно возводить историю сексуальности к инстанции пола – нужно показать, насколько «пол» исторически зависит от сексуальности. Не нужно помещать пол на стороне реальности, а сексуальность – на стороне смутных идей и иллюзий: сексуальность – это вполне реальная историческая фигура, и именно она породила как спекулятивный элемент, необходимый для ее работы, понятие пола. Не нужно думать, будто, говоря полу «да», мы говорим власти «нет» – наоборот, мы лишь следуем так путем, проложенным для нас общим диспозитивом сексуальности. И нужно как раз освободиться от инстанции пола, если мы хотим тактически развернуть многообразные механизмы сексуальности и выдвинуть вперед – наперекор зацепкам власти – тела, удовольствия, знания в их множественности и способности к сопротивлению. Контратака на диспозитив сексуальности должна отталкиваться не от пола-желания, а от тел и удовольствий.

* * *

«В прошлом было так много действия, – говорил Д. Г. Лоуренс, – в том числе сексуального действия, однообразного и утомительного повторения без всякой сопутствующей мысли, без всякого понимания. Сегодня наша задача – понять сексуальность. Сегодня полное и осознанное понимание полового инстинкта значит больше, чем половой акт»[64].

Однажды, возможно, это вызовет удивление. Трудно будет представить, откуда у цивилизации, столь преданной строительству грандиозных аппаратов производства и уничтожения, взялись время и бесконечное терпение, чтобы так озабоченно выспрашивать себя о том, как обстоят дела с полом. С улыбкой, наверное, будут вспоминать, что эти люди – мы – верили, будто в поле таится истина, по меньшей мере не уступающая в ценности той, какую прежде они выпытывали у земли, звезд и чистых форм своей мысли. Будут поражаться настойчивости, с какой мы притворялись, будто рассеиваем мрак вокруг сексуальности, которую тем временем плодили средь бела дня и громогласно перемывали наши речи и тексты, наши привычки, наши институты, уставы и знания. Будут гадать, зачем нам понадобилось бороться с законом молчания о том, что было предметом нашего самого многословного увлечения. Возможно, шумиха вокруг сексуальности покажется задним числом чрезмерной, но еще загадочнее будет то, что нам мерещились на ее месте лишь запирательство и замалчивание. Будут недоумевать о том, что внушило нам самонадеянную мысль, будто мы первыми в пику всей тысячелетней морали признали за полом значение, якобы принадлежащее ему по праву, и как нам взбрело в голову гордиться тем, что в XX веке мы наконец освободились от долгого и сурового подавления, начало которому положил христианский аскетизм и которое подхватили, подстроили на свой лад и пустились со скаредной тщательностью практиковать императивы буржуазной экономики. На месте мнящейся нам сегодня истории цензуры