окно, будто не замечая нашего прихода. В такие моменты – сытый, чистый – он казался совершенно отрешенным от мира.

Су Я подошла к кровати, наклонилась и тихо сказала:

– Здравствуйте, дядя Цзян.

Отец медленно повернул голову. Его мутный взгляд чуть оживился. Он внимательно, даже строго оглядел Су Я с ног до головы, затем тихо вздохнул, невнятно пробормотал два слова и снова отвернулся к окну.

– Что он сказал? – осторожно спросила Су Я.

– Не знаю. – Я пожал плечами. – Да и неважно. – Постучал пальцем по виску: – Здесь уже ничего нет.

– А… – В ее голосе зазвучала странная ностальгия. – Я помню, каким внушительным был дядя Цзян в те годы.

Я усмехнулся. Никогда не видел отца в зале суда. Был ли он «внушительным», мне неизвестно. В моей жизни он всегда был скорее символом. А этот старик перед нами куда интереснее того отца из воспоминаний.

Тут меня осенило:

– А ты… зачем здесь?

Насколько я знал, после того случая отец Су Я умер от алкоголизма, а мать – совсем недавно. Кого же она навещала?

– О… Мама Чэн Юя тоже живет здесь. – Су Я посмотрела на меня, будто хотела сказать что-то еще. – Мы с Су Каем… ты же понимаешь…

Я опустил глаза, кивнул, но не нашел слов. В этот момент дверь открылась. Су Кай вошел, подошел к кровати, кивнул мне, затем сказал сестре:

– Ей нужно помыться.

Это был первый раз за двадцать лет, когда я услышал его голос. Хриплый, искаженный – последствия поврежденных связок. Су Я кивнула, виновато улыбнулась мне и вышла.

Су Кай повернулся ко мне. Я заставил себя не отводить взгляд от его изуродованного лица. Спустя мгновение на «апельсиновой коже» появились складки – он улыбался.

– Давно вернулся?

– С месяц.

– Как дела?

– Нормально.

– Снова уедешь?

– Нет. – Я показал на отца, чтобы скрыть облегченный выдох. – Нужно за ним ухаживать.

В этот момент я заметил, что отец повернул голову и пристально смотрит на Су Кая. На его лице не было обычного бессмысленного выражения – брови сведены, глаза горят, ноздри трепещут. Казалось, он узнал что-то одновременно знакомое и ужасающее. Я удивился, но тут же понял.

– Прости, Су Кай, – я резко встал между ними, – отец… он…

Не успел договорить. Отец вскочил с кровати, как пантера, и потянулся к Су Каю. Но хватило его лишь на одно движение – он рухнул обратно, исхудалая рука все еще судорожно хватала воздух.

– Я понимаю… – Су Кай отступил, «апельсиновая корка» его лица сморщилась сильнее. – Хе-хе, я напугал его… Извини.

Помахав мне, он вышел.

* * *

Су Кай был самым красивым и умным мальчиком в нашем районе. Хотя он учился на два класса младше, был почти так же высок и силен, как Чэн Юй и наш физрук. Но все свои данные он использовал для одного – терроризировал сводную сестру. Я всегда ненавидел его за это.

Странно, но Су Я никогда не жаловалась. Даже с синяками на лице, она приходила в школу с тем же спокойным, невозмутимым выражением. Взрослые находили этому оправдание:

– Вдова с двухлетней дочкой… и то хорошо, что нашла мужа, который их содержит.

Но это не смягчало мою ненависть. Чэн Юй, мой друг, чувствовал то же самое – даже сильнее.

Однажды по дороге из школы мы увидели, как Су Кай хлещет Су Я веткой, пока она несла два рюкзака. Он кричал: «Но! Но!» – как будто погонял лошадь. Чэн Юй тут же закатал рукава, собираясь избить его. Но, подбежав, опустил кулаки и молча вернулся.

– Почему? – спросил я тогда.

Он не ответил. Лишь через несколько дней признался:

– Я увидел ее взгляд. В нем было четкое «нет».

С того дня я поверил, что глаза могут говорить.

Поэтому двадцать лет спустя я знал: Су Я прочитала мой взгляд. И я – ее.

* * *

Беспокойство отца привлекло внимание медсестры средних лет. После ее угроз и утешений он наконец успокоился. Она удивилась, почему обычно покорный и мягкий отец вдруг стал таким агрессивным. На самом деле мне тоже было непонятно: за долгую карьеру в правоохранительных органах он повидал всякие преступления, и вряд ли его могло так напугать изуродованное лицо. Любая фотография с места преступления из уголовных дел, которые он рассматривал, была страшнее.

Сейчас я понял, что действительно не знаю отца, так же, как он не знает меня.

До болезни отец никак не мог понять, почему я не изучал право и не стал судьей, как он. Еще больше его озадачивало, почему в пятнадцать лет я так резко потребовал перевести меня в другую школу, даже объявив голодовку.

На следующий день после обеда мне неожиданно позвонила Су Я и спросила, не могу ли я пойти с ней на могилу к ее маме. Я немного подумал, но все же согласился – мне и самому хотелось там побывать.

Увидев Су Я, я удивился. После возвращения в родной город я встречал ее дважды, и каждый раз рядом был Су Кай. Но сегодня, чтобы почтить память их матери, она ждала меня одна.

Су Я сегодня нанесла легкий макияж, и следов печали в ее взгляде не осталось. Она легко запрыгнула в машину и хлопнула меня по плечу.

– Поехали!

Небо было хмурым, но Су Я пребывала в прекрасном настроении и без умолку болтала. Я собирался вести себя сдержанно и почтительно, но невольно поддался ее настрою, и мое состояние постепенно улучшилось. За годы моего отсутствия город сильно изменился, и я не узнавал родные места. Пока мы ехали по обновленным улицам, Су Я показывала сохранившиеся старые здания, и в моей памяти понемногу всплывали обрывки прошлого. Пироги со свининой в ресторане «Сингун». Мороженое на Чунцинлу. Каток в парке Победы. Книжный с комиксами на площади Культуры.

И юность, оборвавшаяся двадцать лет назад…

Кладбище «Синлун» было единственным в городе. В этом была своя польза – при жизни люди были соседями и после смерти оставались рядом. Здесь было так же тесно, как и в городе, но куда тише.

Как только мы вошли на территорию кладбища, с лица Су Я исчезла улыбка. Это напомнило мне, что мы пришли сюда не за ностальгией, а чтобы почтить память.

Су Я быстро нашла могилу своей матери и тщательно очистила участок вокруг. Я хотел помочь, но она молча отказала. Мне оставалось лишь безучастно стоять, разглядывая последнее пристанище этой несчастной женщины. Ее фото, вероятно, было сделано незадолго до смерти: иссохшее, изможденное лицо, на котором горечь