Цзяли стояла посреди комнаты в полной растерянности.

«Невероятно! За столь короткий срок Чарльз просто не мог так овладеть китайским языком, чтобы писать на нем столь изысканные стихи. И все же любовь творит с людьми чудеса.

Любовь… Неужели все это время он?..»

Она должна узнать правду, и немедленно.

* * *

Цзяли и сама не помнила, как оказалась в его кабинете. А потом ее накрыла тревога, но отступать было уже некуда.

– Я пришла вернуть… – Тут ее взгляд упал на стену. – О, это же мой свиток!

Чарльз, ошеломленный ее появлением, переводил взгляд со свитка на гостью и обратно. По спине его бежали мурашки. Лишившись дара речи, он лишь стоял и смотрел на Цзяли – такую свежую в это летнее утро. Что-то блестело на ее коже – возможно, роса, мелькнула у него мысль.

Цзяли глубоко вздохнула и положила перед ним книгу.

– Неужели ты уже успела ее прочитать? – взяв себя в руки, спросил Чарльз самым обыденным тоном.

– Нет. Я возвращаю ее, – дрожащей рукой она указала на книгу, – из-за ее… содержимого.

– Я догадывался, что язык окажется слишком сложным, – улыбнулся он, – но надеялся, что изображения звезд тебя заинтересуют.

– Дело не в самой книге, – Цзяли подтолкнула томик к нему, – а в том, что внутри.

Озадаченный, Чарльз поднял книгу, и листы бумаги выпорхнули из нее, словно птичьи перья. Поймав один, он оживился:

– Где ты, интересно, нашла мои записи?

– Значит, ты не отрицаешь, что они твои.

– Безусловно, это мои бумаги. – Он вчитался в лист, который держал в руке.

– А слова чьи?

Чарльз рассмеялся: Цзяли явно переоценила его владение китайским.

– Уж точно не мои. Я их просто переписал.

– То есть ты не клал это в книгу специально? – прошептала она с полыхающими щеками.

Внезапно до Чарльза дошел смысл сказанного. Сообразив, как Цзяли все это восприняла, он и сам тоже залился румянцем.

– Боже правый, конечно нет! – в ужасе воскликнул он, а затем быстро добавил: – Но подозреваю, что это сделал Лао Линь…

Позвали Лао Линя, и тайна раскрылась: после того как черновики со стихами высохли, слуга, считая неправильным выбросить их, как было велено, по собственной инициативе убрал все внутрь нескольких книг, не поставив хозяина в известность. Чарльз тихонько выругался про себя: он совсем забыл о благоговении, которое испытывают китайцы, в особенности неграмотные, перед письменным словом. Он и сам не раз встречал возле училища нищего с бамбуковой корзиной за спиной и опускал монетки в его протянутую ладонь. Вооружившись длинной палкой с заостренным концом, этот человек подбирал разбросанные по дороге бумажки, чтобы затем сжечь их с должным почтением и не прогневить бога словесности.

Лао Линь дал понять, что таких листков в доме еще много, и вскоре перед ними выстроились книги, под обложками и между страниц которых торчали полоски с черновиками стихотворений. В мгновение ока кабинет Чарльза стал походить на молельню, украшенную хвалебными словами в честь высокочтимой гостьи, которая стояла посреди комнаты, смущенная прочитанным. Почерк был Чарльза, однако слова…

– Можешь идти. – Чарльз отпустил Лао Линя.

Хозяин и гостья молча взирали друг на друга, и каждый испытывал неловкость при мысли о том, как другой мог истолковать эту ситуацию. Наконец Цзяли прервала тишину, негромко спросив:

– Тебе известно, кто автор стихов?

– Понятия не имею. Тебе нужно спросить об этом у моего учителя каллиграфии.

– Ты занялся каллиграфией?

– Ну да, после изучения «Баллады о Мулань» я решил улучшить свой китайский, и, когда Ли Цзянь предложил научить меня каллиграфии…

– Ли Цзянь?

– Да.

– Ясно.

Она недоумевала, как ее переписка с Яньбу попала к Ли Цзяню.

– Я, честно говоря, не все понял и догадываюсь, что речь там идет о чем-то очень личном, но никак не думал, что в этих стихах есть что-то… плохое. – Чарльза обеспокоила внезапная бледность гостьи.

– Не то чтобы плохое… Просто это часть личной переписки между мной и Яньбу, которую мы вели еще до свадьбы.

– Так это любовные письма! – воскликнул он.

– Можно и так назвать, – слабо улыбнулась Цзяли.

– Но как Ли Цзянь их заполучил?

В голосе Чарльза звучало нешуточное возмущение. Он не понимал, как можно вторгнуться в дела столь личные, столь интимные…

– Меня просто удивило, – осторожно начала Цзяли, – что там появилось еще несколько строк, в которых говорится о… происходящем сейчас.

– В смысле, двустишие про чтение научного трактата?

– Да, – ответила она, не глядя на него. – Именно поэтому я и решила, что это ты…

– Ну, признаться, я тоже думал о тебе, когда переписывал это стихотворение… – Чарльз, в свою очередь, отвел глаза.

Оба ужасно смутились. Долгое время ни один не решался поднять взгляд. Чарльз чувствовал себя словно бы обнаженным, необычайно уязвимым – и это странным образом придало ему смелости, чтобы наконец выпалить:

– Я ни к чему подобному не готов! Не сейчас, не сегодня!

Цзяли отступила, ее глаза расширились от этой внезапной вспышки – и при виде слез, струящихся по его лицу.

– Если я оскорбила тебя, предположив…

– Нет-нет-нет! – Чарльз яростно замотал головой. – Дело не в этом, совсем даже не в этом! Просто… – Он глубоко вздохнул, подошел к письменному столу, вынул из ящика фотографию в рамке и поставил ее перед гостьей. – Познакомься с Анной, моей покойной женой. Сегодня ей исполнилось бы двадцать два. Она умерла на корабле, на котором мы плыли в Китай… Мы едва успели пожениться. Я… вспоминал Анну как раз перед тем, как ты пришла… – Он отвернулся.

Цзяли благоговейно, затаив дыхание, взяла рамку. Те немногие сведения о трагически коротком браке Чарльза, что она получила от У Фан, часто заставляли ее задумываться о том, какой была его покойная жена, и теперь Цзяли с интересом разглядывала золотоволосую девушку, сидящую вполоборота на низком табурете. Как и полагалось по обычаю, та выглядела сдержанной и невозмутимой, но Цзяли разглядела в изгибе ее губ и ямочке на щеке готовую прорваться наружу улыбку.

– Чарльз, – прошептала она, не отрывая глаз от фотографии, – она прекрасна, и мне кажется, я уже хорошо ее знаю.

Он молчал, ошеломленный словами и тоном Цзяли. Правда, и другие, кому он показывал снимки Анны, тоже говорили подобное, но их слова звучали фальшиво, как вежливые утешения. Однако, когда это произнесла Цзяли, сердце Чарльза растаяло. Она говорила правду: Анна была прекрасна, и они с Цзяли наверняка поладили бы. Эта мысль обострила горечь утраты, но одновременно принесла и неожиданное утешение.

Боясь, что обидела его, Цзяли поспешно поставила фотографию на место:

– Прости, пожалуйста.

– За что?

– Я не хотела напоминать тебе о…

Увидев заплаканное лицо Цзяли, Чарльз едва подавил порыв обнять ее – он знал,