— воскликнула Эвелин, но тут же, словно передумав, шагнула вперёд и, к полному изумлению Констанции, заключила её в объятия. От неё пахло лёгкими духами и той особенной свежестью, которая бывает у людей, только что совершивших что-то смелое и неожиданное.

— Простите, — Эвелин отстранилась, но руки её всё ещё лежали на плечах Констанции, словно она боялась, что гостья исчезнет, если разомкнёт объятия. — Я понимаю, это совершенно не по этикету, но мне так хотелось увидеть вас без всей этой церемонности, без мамы, без братьев, без этого вечного напряжения. Рассказывайте! — Она схватила Констанцию за руку и увлекла к дивану. — Что сейчас носят в Париже? Я слышала, корсеты стали короче, а талии всё выше? И эти ужасные турнюры — они правда выходят из моды? Боже, как я мечтаю сбросить этот каркас сзади, чувствую себя лошадью, запряжённой в телегу!

Констанция, застигнутая врасплох таким бурным натиском, рассмеялась — впервые за последние дни так легко и искренне. Эвелин щебетала без умолку, перескакивая с парижских модисток на лондонские сплетни, с последнего бала у леди Джерси на возмутительную выходку лорда Викингема, о котором в приличных домах старались не упоминать. Она задавала вопросы и сама же на них отвечала, не требуя от Констанции ничего, кроме редких подтверждающих кивков и улыбок.

А потом так же внезапно, как начала щебетать, замолчала. Посмотрела на Констанцию долгим, внимательным взглядом и выдохнула:

— Не осуждайте меня, ваше сиятельство, за моё столь бурное поведение. — Голос её стал тише, в нём исчезла та девичья звонкость, что звучала минуту назад. — Просто мне кажется… мне кажется, вам можно доверять. С вами можно быть самой собой. Я так устала, — она прижала руку к груди, словно пытаясь унять сердцебиение, — так устала от великосветской чопорности, от этого лондонского лицемерия. Каждый выход в свет — как сражение, честное слово. Смотришь, кому улыбнуться, кому сделать реверанс пониже, а кого и вовсе не замечать, чтобы не дай бог не обидеть кого-то, кто в фаворе. А вы… вы другая. Я это сразу почувствовала.

Она взяла Констанцию за руку, и в этом жесте было столько доверия, что Констанция ощутила лёгкий укол совести — она привыкла, что женщины обычно видят в ней соперницу, а не друга.

— Вы позволите называть вас Констанция? — тихо спросила Эвелин. — Без всех этих «сиятельств» и титулов. Просто по имени. Мне кажется, мы могли бы… могли бы стать подругами.

Констанция сжала её пальцы в ответ.

— Конечно, Эвелин. Буду рада.

Эвелин просияла так, словно ей подарили бриллиантовое колье. Она поджала ноги под себя, устроившись боком на диване с той непосредственностью, которая была немыслима вчера за ужином, и заговорила снова, но теперь уже иначе — медленнее, задумчивее, словно доверяя сокровенное:

— Знаете, Констанция, я так рада за Майлока. Просто не верится. Вы бы видели его год назад — он приезжал к нам в Чесвилд-холл на Рождество, сидел в углу с книгой, мрачнее тучи, на все мои попытки расшевелить его отвечал односложно. Мама даже боялась, что он так и останется старым холостяком, который женится только на своей службе. А теперь… — она всплеснула руками, оглядывая гостиную, словно та могла подтвердить её слова. — Этот дом, вы посмотрите! Цветы, новые шторы? И сам Майлок — другой. Мягче, теплее, чаще улыбается. И всё это вы.

Констанция слушала молча, чувствуя, как тепло разливается в груди. Она знала, что Майлок изменился рядом с ней, но слышать это от его сестры… это было иначе.

— Даже Эван, — продолжала Эвелин, и в голосе её появилась лёгкая, чуть грустная нотка, — Эван, который всегда говорит, что я самая милая и самая красивая, весь вчерашний вечер просидел задумчивый и молчаливый. А когда мы возвращались домой, всё смотрел куда-то в сторону и ни слова не сказал. Хотя, — она подняла глаза на Констанцию с улыбкой, в которой не было ни капли ревности, только светлая грусть, — я понимаю его. Вами невозможно не восхищаться.

Констанция не выдержала и рассмеялась — звонко, искренне, запрокинув голову. Эвелин смотрела на неё с удивлением и явным удовольствием.

— Эвелин, дорогая, вы слишком преувеличиваете, — сказала Констанция, засмеявшись и промокнув уголки глаз платком. — Я обычная женщина, со своими недостатками.

— Нет, Констанция, — Эвелин покачала головой с той упрямой решительностью, которая выдавала в ней истинную дочь Оливера Эмерстона. — Нисколько. И если вы думаете, что я преувеличиваю, подождите, когда вы выйдете в свет. Вот тогда и увидите.

Она подалась вперёд, понизив голос до заговорщического шёпота:

— Я даже представить не могу, что тогда произойдёт. Но одно знаю точно: вы столкнётесь с таким неприятием всех молодых особ на выданье, что мало не покажется. Они вам этого не простят. И не только они — все женщины света, у которых есть дочери, племянницы, подопечные, которым нужно найти партию. А тут появляетесь вы — красивая, титулованная, умная, с приданым, я полагаю? — Констанция чуть заметно кивнула. — Ну вот. И свободная. Да за вами такие очереди выстроятся! А что предстоит пережить Майлоку… — Эвелин театрально закатила глаза. — Бедный брат. Ему придётся постоянно драться на дуэлях, потому что отбоя от желающих вас отбить не будет.

Констанция задумалась. Взгляд её стал отстранённым, пальцы теребили край кружевного платка.

— Может, мне уехать? — произнесла она тихо, почти про себя. — Пока не поздно. Чтобы не создавать проблем… ни Майлоку, ни вам, ни…

— Нет! — Эвелин вцепилась в её руку с такой силой, что Констанция удивлённо вскинула брови. — Нет, Констанция, даже не думайте! Вы не имеете права! — В глазах Эвелин вспыхнул настоящий испуг. — Майлок вас любит. Я никогда не видела его таким счастливым. Если вы уедете, вы разобьёте ему сердце. И мне будет вас недоставать. И вообще, — она тряхнула головой, возвращая себе прежний задор, — мы ещё не обсудили длину перчаток в этом сезоне! Так что никуда вы не поедете.

Констанция улыбнулась, глядя на эту порывистую, искреннюю девушку, и впервые за долгое время подумала, что Англия, возможно, не такая уж чужая и холодная страна.

Глава 21

Александрия.

Город, где Европа встречается с Азией, где минареты соседствуют с колоннадами, а крики разносчиков на базаре тонут в гулком эхе многоголосого шума из порта.

В прохладной комнате, за