— Проблема в другом, — продолжил Ричард, понизив голос. — На севере Индии, рядом с нашим месторождением, началось брожение среди местных. Пока это не бунт, но пахнет порохом. Участились нападения на наши форты и посты — мелкие, разрозненные, но слишком частые, чтобы быть случайностью. Туземцы собираются в отряды, идут слухи о каком-то пророке, который призывает сбросить англичан в море.

Он провёл рукой по лицу, словно стирая усталость.

— У Вест-Индской компании не хватает сил контролировать ситуацию. Местные колониальные войска… — Ричард пренебрежительно махнул рукой. — Ненадёжны. Сипахи смотрят на нас с такой ненавистью, что я сплю с пистолетом под подушкой. Правление компании отправило меня, чтобы я пролоббировал отправку дополнительных войск. Нам нужны ирландцы, шотландцы — те, кто не будет брататься с местными и держать язык за зубами. Компания готова платить им жалованье из своего кармана, сверх королевского. Учитывая доходы, которые Индия приносит империи, — Ричард многозначительно поднял брови, — усилить наши позиции там — вопрос государственной важности.

Он замолчал и, бросив быстрый взгляд на дверь, наклонился ещё ближе к отцу:

— Я вывез наши накопления. На всякий случай.

Оливер не шелохнулся. Только пальцы, лежащие на полированной поверхности стола, чуть заметно дрогнули.

— Сколько?

— Тридцать восемь тысяч соверенов. Ещё десять оставил на расходы — подкупить нужных людей, если понадобится. Всё надёжно спрятано, доставлено в целости.

Короткий кивок Оливера был красноречивее любых похвал. Он откинулся в кресле и несколько мгновений смотрел в окно, где серое лондонское небо тяжело нависало над крышами.

— Правление, посылая тебя, надеется на моё содействие, — произнёс он наконец. Это был не вопрос, а утверждение.

— Да, отец. Они помнят, как ты помог с поставками в прошлый кризис.

— Я смогу помочь, — Оливер перевёл взгляд обратно на сына. — У меня есть связи в Военном министерстве и пара старых друзей в парламенте. Сколько именно солдат удастся отправить, не могу сказать с уверенностью — сейчас вся Европа горит, но несколько полков я выбью.

Ричард шумно выдохнул, и напряжение, державшее его, наконец отпустило.

— Я не сомневался в тебе, отец. Знал, что ты поможешь.

Оливер помолчал, глядя на сына с каким-то новым, странным выражением — смесью гордости и тревоги. Затем заговорил, и голос его утратил деловую сухость, став мягче, но от этого не менее твёрдым:

— И ещё, Ричард. Я прошу тебя. Не приказываю — я уже не в том возрасте, чтобы приказывать взрослым сыновьям, — но прошу, как отец. Не вставай между Майлоком и княгиней.

Ричард дёрнулся, словно его ударили.

— Я видел, как ты смотрел на неё вчера, — продолжал Оливер, не давая ему перебить себя. — И я знаю твой характер, сын. Знаю, какое впечатление производят на тебя красивые женщины. Но эта — не твоя.

— Отец, — горячо возразил Ричард, подаваясь вперёд, и в голосе его зазвучал тот самый пыл, который так пугал Амалию, — есть вещи, которые живут независимо от наших желаний. Майлок должен был понимать: обладание такой женщиной, как она, всегда будет сопровождаться попытками других мужчин занять его место подле неё. Это закон природы, а не моя прихоть.

Оливер медленно покачал головой. Взгляд его стал тяжёлым, почти скорбным.

— Поэтому я и предупреждаю тебя. Не мешай брату. Ты не видел его последние два года, Ричард. Ты не видел, как он менялся с каждым её письмом, как ждал этих редких весточек, как учил русский язык, чтобы сделать ей приятное, когда она приедет. Он искренне любит эту женщину. Он два года добивался, чтобы она согласилась на этот визит, согласилась посмотреть на Англию, на нашу семью, на возможность… — он запнулся, но договорил: — На возможность остаться.

Ричард молчал, глядя в стол.

— Ты можешь разбить ему жизнь, — тихо добавил Оливер. — Даже не желая того. Просто потому, что ты — это ты. И я прошу тебя: не надо. Не хочу чтобы вы стали врагами до конца жизни.

Долгая, тягучая тишина повисла в кабинете. Где-то за окном прокричал разносчик угля, загрохотала телега по булыжной мостовой. Ричард поднял глаза на отца, и в них впервые за весь разговор не было вызова — только усталость и что-то похожее на смирение.

— Хорошо, отец, — выдохнул он. — Я постараюсь.

Оливер кивнул и протянул руку к графину с коньяком.

— Постарайся, — эхом отозвался он, разливая янтарную жидкость по стаканам. — А теперь выпьем за то, чтобы Индия отпустила тебя на время пребывания в семье.

Сделав глоток янтарного напитка Оливер задумчиво произнёс. — Кажется я знаю причину нелюбви матери княгини к своей Родине.

— И какова она? — с интересом спросил Ричард.

— Насколько я знаю, род баронов Олистеров ведётся от времён Вильгельма завоевателя. Весьма уважаемый род. Барон Берли Олистер служащий в Адмиралтействе прямой потомок. Я припоминаю рассказ о некрасивой истории этой семьи, которая стала известна общественности. Разбирательство шло на высочайшем уровне. Видимо мать княгини была дочерью баронессы Олистер от второго брака. Когда барон скоропостижно скончался то по завещанию вторая жена осталась без наследства и была изгнана из поместья вместе с дочерью. Ходили разговоры, что завещание поддельное, но верховный суд подтвердил его подлинность. Видимо вдова осталась без ничего и бедствовала. Дочь смогла выйти замуж за русского графа и уехать в Россию. А княгиня Оболенская является внебрачной дочерью князя Юсупова. Весьма влиятельного человека при дворе императора. Княгиня вдова, бывшая в замужестве меньше года. Её муж случайно погиб во время конной охоты. Остальное не касается тебя. Единственно помни Ричард, ты дал мне слово.

— Да отец, я помню.

Майлок с самого начала настраивал себя на мысль, что такая женщина, как Констанция, будет всегда привлекать внимание мужчин не смог скрыть своё недовольство от столь открытого восхищения Ричарда. В конце вечера он справился со своими чувствами и мысль что Констанция произвела столь неизгладимое впечатления на семью, особенно на мужскую её половину утешила его. Ночью он был страстным, как никогда прежде. Счастье переполняло его. Утром собравшись он уехал на службу.

После обеда, когда Констанция уже собиралась подняться к себе с книгой, в гостиную ворвалась Эвелин. Не Эвелин Чесвилд, виконтесса, блистающая в свете холодной надменностью, а просто Эвелин — раскрасневшаяся, с выбивающимися из-под шляпки светлыми локонами и глазами, горящими таким живым, неподдельным интересом, что Констанция невольно улыбнулась.

— Ваше сиятельство!