сделать мир лучше. Не знаю… я практически уверена, что в самый ответственный момент обязательно отвлекусь на что-то мелкое и незначительное. Но ты не такая, Роузи. Ты можешь пока этого не понимать, но ты самый смелый человек из всех, кого я знаю. Ты просто постоянно об этом забываешь. Но теперь, зная о существовании ведьм, ты не сможешь оставить всё как есть. Больше не сможешь. Ты для этого слишком упряма.

Я вспомнила все случаи, когда мы с Джерм помогали друг другу. Как Джерм уговорила свою маму прийти и поддержать меня, когда я выиграла библиотечный конкурс эссе, потому что моя мама не пожелала встать с кровати. Как однажды, когда нам было по восемь, приехал папа Джерм, после чего я смешила её, плачущую из-за его отъезда, рассказами о гремлинах, поселившихся в его мозгу. Разве я могла справиться со всем этим без Джерм, не говоря уж о том, чтобы стать охотницей на ведьм? Если я даже не чувствую себя целым человеком?

Я посмотрела ей в глаза:

– Я хочу кое о чём тебе рассказать.

Джерм выпрямилась. Я рассказала ей о прошлом моих родителей – о тех сценах, которые пастух облаков вылепил для меня из дымки, и что папа обрёл взор потому что любил мою маму, и про всё остальное. Я умолчала только о свистке.

– Пастух облаков сказал, что мамино оружие не сработало потому, что мне нужно моё собственное оружие, и я должна сделать его из того, что у меня хорошо получается. Соединить свой дар и оружие, которое ближе всего моему сердцу. Но я не совсем понимаю, что это значит. – Я ненадолго отвлеклась на другие секреты, которыми пока была не готова поделиться. – Интересно, мама успела дать имя моему брату, прежде чем ведьмы его забрали?

Джерм молчала.

– Я бы назвала его Волком и сделала бы так, чтобы он соответствовал своему имени и мог бы дать им отпор. Я бы наделила его острыми зубами, чтобы кусать их, и быстрыми ногами, чтобы убежать от них, и острым обонянием, чтобы найти дорогу домой через целые миры. – Я смущённо покосилась на Джерм, поймав себя на том, что опять погрузилась в старую привычку что-то придумывать перед лицом обстоятельств, на которые никак не могла повлиять.

– Истории, – глядя на меня, просто сказала Джерм.

– Что?

– Это твой дар. Думаю, тебе нужно написать историю, которая смогла бы победить ведьм.

Я задумалась над её словами и представила себя, забалтывающую ведьму до смерти, но это казалось ещё менее вероятным, чем свистом превратить гуля в зефир.

– Ты и так в каком-то смысле уже это делаешь, Роузи. Пытаешься силой воображения превратить всё плохое в нечто иное.

– И какое у меня, по-твоему, должно быть оружие? – спросила я. – Если предположить, что ты права?

Джерм пожала плечами:

– У мамы в сарае есть бензопила.

Глава 24

Дождавшись, когда все заснут – даже Джерм, – я села сочинять, но слова не шли. Я жевала кончик карандаша, смотрела на чистый лист бумаги и думала о «Доритос [11]», и о том, где сейчас может быть Воровка Памяти, и обо всём на свете – кроме сюжета для своей истории. Какая история могла ранить ведьму? Она должна быть простой, но включать в себя всё самое важное о ведьмах – всё, что я, думая о них, чувствовала. Правдивой, но в то же время выдуманной – именно такие я люблю больше всего. Не знаю почему, но мне на ум пришли птицы – они такие маленькие и слабые, но при этом их способность летать – это особый дар, которым никто больше не обладает. Как ни странно, но писать о ведьмах оказалось намного проще, когда я решила писать о них как о птицах.

Я коснулась кончиком карандаша бумаги – и слова полились одно за другим.

«Когда-то давно в одном чудесном мире жили-были тысячи и тысячи птиц всех цветов и видов: кардиналы и попугаи, павлины и множество других, о которых вы никогда не слышали. Но порой в этом мире змеи крали птенцов по ночам, кошки ловили хороших птиц, добрые птицы заболевали и падали с неба, стервятники иногда брали верх, а мамы-птицы, бывало, забывали любить своих птенцов.

Но хотя в этом мире хватало ужасных птиц и ужасных событий, в нём также были птицы, вьющие гнёзда из прекрасных раковин, и птицы, любой ценой защищающие своих птенцов и друзей от барсуков, гремучих змей и енотов, и птицы, поющие даже в клетках. А самое главное, что все птицы – даже самые нелюбимые и недооценённые – умели летать. Любая из них могла рассказать, чем пахнут черви и как ориентироваться по созвездиям. Любая могла услышать кузнечика через два двора от него, и у любой из них было множество ипостасей.

Суть в том, что, хотя в мире птиц было много плохого, в нём также было и много хорошего.

И в этом мире жила маленькая синяя птичка, почти не чирикающая в компании незнакомых птиц и порой в своей неуклюжести влетавшая прямо в стволы деревьев. Её пёрышки были грязными и неопрятными, а её мама никогда не приносила ей червей, и поэтому она всегда была немного голодна – пока эта маленькая синяя птичка не решила, что проглотит всю тьму мира, поймает её своим клювиком и склюёт всю до конца. Никому раньше и в голову ничего подобного не приходило, поэтому никто до неё не пытался это сделать (многие птицы вообще считали это невозможным).

Ей было трудно и не хватало уверенности в себе, но маленькая синяя птичка всё равно попыталась – и у неё получилось! Она съела всю тьму, сделав мир птиц лучше.

И отныне с хорошими птицами не происходило ничего плохого».

Я пробежала глазами исписанный лист, и меня охватило знакомое чувство чего-то правдивого и одновременно выдуманного. Не знаю, почему вдруг стало так хорошо на душе. Возможно, пастух облаков был прав: придумывая истории, мы заполняли пустоту в мире, что в каком-то смысле противоположно тому, что делали ведьмы.

Я не знала, та ли это история и как это вообще работает: она тоже будет оставлять после себя красочный след, как мамины стрелы, или нечто иное? Я не знала, как превратить её в кинжал или меч. Но уже одно то, что я её написала, вселило в меня надежду.

Я прокралась мимо Джерм в гостиную, где на диване спала моя мама. Не так-то просто пройти через трейлер, в котором спят шесть человек,