Со мной Дориан говорил только о сыне. Спрашивал коротко, слушал внимательно, кивал. Суда, пилюли и ночи гона мы не касались ни единым словом, и я была ему за это благодарна. Так, наверное, разговаривают два офицера, у которых за плечами общее поражение на войне.

А один раз Лотта, помогая мне с утренним умыванием Тео, выболтала, что господин ночами заходит в детскую.

— Нянька видела, и Марта видела, только Марта велела молчать. Придёт со службы поздно, все спят, а он зайдёт, встанет у колыбельки и стоит. Долго стоит. Свечу не берёт, так, в темноте. Потом уйдёт. Нянька сперва пугалась, а теперь привыкла, говорит, он тихий, половицей не скрипнет.

Я слушала это, вытирая Тео уши, и молчала. Ночами, в темноте, без свечи. Днём, при мне, он ни разу не наклонился к сыну первым. Всё, что в этом человеке было живого, выходило наружу только тогда, когда никто не видел, и я начинала понимать, что это не холод. Это выучка. Кто-то когда-то приучил его прятать живое, будто слабое место.

Кто, я узнала через неделю.

День начинался обыкновенно. Я сидела с Тео в малой гостиной, за окном моросило, Марта пересчитывала бельё к стирке. Потом у ворот протрубил рожок, во двор вкатилась карета, и Лотта, глянув в окно, сказала, что карета чужая, наёмная, городская.

Через пять минут вошёл лакей и доложил, что госпожа Морвей просит принять её. Госпожа Ивлин Морвей.

Я увидела, как у Марты задрожали руки.

Она стояла над бельевой корзиной, держа простыню, и не двигалась, и лицо у неё было такое, какого я у Марты не видела ни разу. Каменное. Потом она положила простыню, разгладила её ладонью и сказала лакею голосом, от которого он вытянулся:

— Морвей. — Марта произнесла это, как выплюнула. — Кассарт она. Как была Кассарт, так и осталась, никакой Морвей её не венчал. Проводи гостью в парадную гостиную. Скажи, хозяина нет и до вечера не будет. Ступай.

Лакей ушёл. Марта повернулась ко мне.

— Миледи. Вам с маленьким лучше побыть у себя.

— Марта. — Я перехватила Тео удобнее. — Кто такая госпожа Морвей?

Марта посмотрела на меня, на Тео, опять на меня. Было видно, как в ней борются преданность и что-то сокрытое от меня и это что-то взяло верх. Она села напротив, сложила руки на коленях, как для тяжёлой работы.

— Ивлин Кассарт она, — повторила она угрюмо. — Десять лет назад хотела стать Морвей, но в жёны её так и не взяли. Господин тогда молодой был, со службы приезжал сюда, к матушке своей покойной. А Кассарты соседи наши, обедневшие, да гонору на троих. Ивлин красавица была, каких поискать. Он за ней два года ходил. Мы уж тут все свадьбы ждали, матушка его, покойница, кольцо родовое из ларца доставала.

Она помолчала.

— А она к Морвею ушла. Старик, вдовец, зато титул столбовой и дом в столице. Все думали, свадьба, и она думала. Господин ей письмо написал, одно, я сама на почту возила. А она ему ответ прислала. Короткий. Нянька старая, что письмо это видела, до смерти его помнила. «Сердце сердцем, милый, а считать надо умом. Ты пойми и не сердись».

— Считать надо умом, — повторила я.

— Слово в слово. — Марта поднялась и одёрнула передник. — Он после этого письма три дня из кабинета не выходил. А как вышел, так с тех пор и есть какой есть. Заколоченный, Лотта правильно говорит, хоть я её за это слово гоняю. А умом она посчитала вот что, миледи. Замуж Морвей её так и не взял. Десять лет при нём прожила, домом его заправляла, по гостям с ним ездила, а к венцу он её не повёл, у него сыновья взрослые, куда ему венчаться. Так в приживалках при старике и просидела всю свою красоту.

— Про что же она теперь прослышала?

— Про то, что Морвей по осени помер, а сыновья её в неделю с крыльца спустили, — сказала Марта сухо. — При ней теперь что надето, то и её, да кольца дарёные. И про то, что у господина наследник. Весь город это знает, а она в городе с лета. Вот и считает опять. Умом. Только считать ей теперь нечего, вся вышла.

Она забрала бельевую корзину и ушла, прямая, как жердь, и по её спине было понятно всё, что она думает о гостье в парадной гостиной.

Я осталась сидеть с Тео на руках.

Считать надо умом. Вот, значит, что ему написали десять лет назад, когда он ждал свадьбы.

А год назад в его жизнь вошла я. Спрятала пилюлю. Родила наследника и объявила о нём при полном зале, в тот день, когда это было выгоднее всего. Всё умом, всё в точности как она. Только у неё не вышло, а у меня вышло.

Мне вдруг стало нехорошо, и вовсе не из-за гостьи внизу.

Доказать ему разницу между нами мне было нечем. Разница осталась в другой жизни, в овраге, в фонаре через поле, а по эту сторону её не видно. По эту сторону мы с госпожой Кассарт одной породы, и он знает это лучше всех.

Вот почему он прятал живое даже от меня. Особенно от меня.

Наверху я передала Тео Марте, умылась холодной водой и посмотрела на себя в зеркало.

Из зеркала на меня смотрела женщина в домашнем платье, с простой причёской, из украшений один материнский кулон. Переодеваться к гостье я не стала. Наряжаться означало бы принять вызов, а вызов принимают у равных. Госпожа Морвей приехала в чужой дом без приглашения и будет принята той, кого застала, женщиной в домашнем, у которой тут сын, комнаты и своё место.

К гостье я всё-таки вышла. Не выйти было бы бегством, а бегать в собственном доме я отучилась ещё у Эшфордов. Тео я оставила Марте, оправила платье и спустилась.

У дверей парадной гостиной я замедлила шаг, потому что изнутри говорили. Гостья приехала не одна, с компаньонкой, и голоса у обеих были несдержанные, явно в расчёте на пустой дом.

— … да брось, кому тут доносить, прислуга и та деревенская, — говорил голос, низкий, красивый, со смешком. — Нет, ну ты видела двор? Караулы, рогатки. Осадил себя, как крепость, затворник несчастный. Ничего. Крепости открываются, надо только