— Значит, поработали друг за друга.

— Не дерзи отцу. — Он отвернулся, и я дала ему время. Встал к дочери спиной, чтобы вытереть глаза. Наместнику можно.

Про ночь гона он спросил один раз, коротко, глядя в сторону. Правда ли то, что я говорила на суде. Я сказала, что правда, всё до слова. Он кивнул и больше к этому не возвращался, только у самого дома, уже на дорожке к крыльцу, сказал тихо, не мне, а перед собой:

— Знал бы, увёз тогда. Силой бы увёз.

— Знали бы, было бы поздно, — сказала я. — Не вините себя, отец. Из всех, кто там был, вы один предлагали мне дверь.

Ещё отец сходил посмотреть на караулы. Просто гулял, говорил он, разминал ноги с дороги, но гулял он почему-то вдоль постов, и с начальником караула у него нашлось о чём поговорить четверть часа, и у конюшни он постоял, и на холм за садовой стеной поглядел из-под руки. Вернулся довольный.

— Крепко стоят, — сказал он мне вполголоса. — Не для красоты. Я в молодости гарнизоны инспектировал, я вижу. Тут, дочка, служба настоящая.

— Я знаю, отец.

— Знаешь. — Он пожевал губами. — А знаешь, от кого?

Я не ответила, и он не стал дожимать. Наместник умеет не дожимать, когда ответ и так висит в воздухе.

К вечеру отец попросил разговора с хозяином дома.

Наедине, по-мужски, сказал он мне, и по лицу его было понятно, что спорить бесполезно, а подслушивать стыдно. И закрыли двери кабинета, а я осталась в галерее, с Тео на руках, мерить шагами ковёр.

Говорили они долго. Час, потом ещё. Из-за двери не доносилось ни крика, ни стука, вообще ничего. О чём говорят эти двое, я могла только гадать. О податях и печатях. О Тео. Обо мне. О Корнелии, которая жила в городе у храмовой площади и покупала свечи.

Вышел отец непроницаемый.

— Дела уладили, — сказал он. — Комендант ваш дело знает. Печати согласовали.

— Отец.

— Печати, Ами. Согласовали. — Он посмотрел на меня, и в его лице на секунду промелькнула усталость. — Всё как надо, дочка.

Вечером, перед сном, он зашёл в детскую попрощаться с Тео на ночь и застрял там на час. Сидел у колыбели, смотрел, как внук спит, и рассказывал мне вполголоса про детскую, что ждёт Тео у него дома. Окна на юг. Кресло у камина, которое он никому не дал переставить. И что летом, как встанут дороги, он ждёт в гости всех. Слово «всех» он подчеркнул голосом и прибавил, чтобы я не делала такое лицо, он старый, ему можно.

— Отец.

— Молчу. — Он поправил одеяльце внуку движением, каким когда-то, наверное, поправлял мне. — Спит. Ишь, кулаки сжал. Наш.

Ночью я почти не спала, вертела в голове их двухчасовое «ничего» за дверью кабинета.

Печати и подати такими долгими не бывают. О чём говорят два часа наместник, у которого чуть не отняли голову подложными бумагами, и комендант, который эти бумаги нашёл? О деле. О том, что с ним будет дальше. Об Арджентах, о датах, про которые мне никто ничего не говорил. И о женщине, что снимает дом у храмовой площади и ходит молиться.

Отец уехал бы другим, если бы за дверью кабинета ему сказали что-то страшное. Он вышел спокойным. Значит, о Корнелии там тоже говорили, и то, что отец услышал, его устроило.

Меня бы тоже устроило услышать. Но у мужчин, видимо, считается, что женщине спокойнее не знать, кто именно и как стережёт её сон. Спите, Амалия. Дела уладили.

Уезжал он наутро, чуть свет.

Прощались на крыльце. Он расцеловал спящего Тео, наказал Марте кормить меня, как на убой, и Марта поклялась. Обнял меня, ткнулся губами в макушку и уже от кареты, взявшись за дверцу, обернулся.

— Да, вот ещё, — сказал он будничным своим голосом, каким сообщал самое главное. — Дракон твой. Я на него смотрел вчера весь вечер. Знаешь, как он на тебя смотрит, когда ты не видишь?

— Отец…

— Как я на портрет твоей матери, — сказал отец, сел в карету и стукнул в стенку. — Трогай.

Глава 21

Осень пришла в Воронью горку незаметно.

Сад пожелтел, по утрам на траве лежал иней, и Марта перевела дом на зимний ход так же незаметно, как делала всё. Задымили печи, в коридорах легли дорожки, Тео обзавёлся вязаными башмачками, из которых тут же научился выдёргивать ноги.

Наша жизнь встала в колею, и колея эта была не худшей из тех, что у меня были.

По вторникам и пятницам приезжал лекарь, и после осмотра я несла Тео в кабинет. Доклад давно перестал быть докладом. Дориан откладывал перо, Тео с порога начинал тянуть руки, к нему, к карте, к перу, ко всему что привлекало его взор.

И четверть часа в этой комнате шла жизнь, которой ещё месяц назад я не могла себе представить. Тео сидел у него на колене, солидно, как в седле, грыз собственный кулак и трогал пуговицы мундира. Дориан придерживал его ладонью поперёк живота и продолжал говорить со мной про еду, сон и зубы таким голосом, каким, наверное, принимал донесения. Про третий зуб он теперь знал раньше лекаря.

А в одну из пятниц Тео улыбнулся ему.

Сидел у него на колене, задрал голову, посмотрел снизу в суровое лицо над собой и разулыбался во все свои три зуба, щедро, как умел только он. Дориан замолчал на полуслове. Я видела, как он растерялся, второй раз за всё время, первый был с пойманным пальцем. Он посмотрел на меня почти с вопросом, что с этим положено делать, и я сделала вид, что поправляю Тео башмачок.

— Это он вам, — сказала я.

— Вижу, — сказал Дориан. И у самых его глаз, в углах, появились лучики, но тут же исчезли, словно скрыв подступившую на миг улыбку.

Вечером Лотта доложила, что господин спрашивал у Марты, отчего мальчик смеётся, когда его держат за пояс, и не туго ли. Марта ответила, что смеётся от щекотки и от хорошей жизни, и пусть господин не выдумывает.

Погремушка с резьбой так и жила на его столе, между чернильницей и бумагами. Я как-то попыталась забрать её в детскую, и назавтра она вернулась на место. Больше я её