я с таким облегчением, какое, вероятно, чувствует человек, которому только что вынесли оправдательный приговор, и мысленно попросила прощения у дядюшки за то, что выставила его самодержцем и единоличным распорядителем моей судьбы — впрочем, подумала я тут же, он бы, пожалуй, и не возражал, узнай он об этом, потому что в глубине души он и считал себя именно таковым.

— Поэтому, — Кэролайн наклонилась ко мне с заговорщицким видом, — мы предложим вот что. После обеда вся компания пойдёт в сад — погода, кажется, благоволит, прогулка будет лёгкая, ни к чему не обязывающая; мы естественным образом разобьёмся; вы и Эндрю окажетесь рядом; и у вас будет четверть часа, может быть, полчаса, чтобы поговорить без посторонних глаз. Это никого не скомпрометирует, это совершенно прилично. Согласны?

Я посмотрела на её мягкое, улыбающееся, совершенно неумолимое лицо.

— Хорошо, — сказала я. — Хорошо, я поговорю с ним в саду.

Маргарет просияла так, как будто я только что согласилась на помолвку.

День после этого тянулся бесконечно — так, как умеет тянуться время только в шотландской гостиной, только в женском обществе, только когда за окном ничего не происходит и внутри тоже ничего не происходит, и единственное, что движется, — это стрелка часов на каминной полке.

Мы вышивали. Потом мы пили чай. Потом снова вышивали. Маргарет сыграла на фортепиано что-то протяжное и шотландское, отчего захотелось не то плакать, не то спать, не то и то и другое. Кузина проснулась, обвела комнату мутным взглядом, обнаружила, что ничего не изменилось, и заснула снова.

Меня клонило в сон от каждой ноты, от каждого стежка, от каждого тиканья часов; я несколько раз ловила себя на том, что роняю голову и вздрагиваю, как та самая кузина, и только отсутствие подходящей чашки чая, над которой можно было бы задремать, не потеряв лица, удерживало меня от окончательной капитуляции.

Мужчины вернулись с охоты в начале второго — шумные, раскрасневшиеся, пахнущие ветром, лошадьми, порохом и тем особым, чисто мужским самодовольством, которое сопровождает любого мужчину, вернувшегося откуда-нибудь, где он провёл несколько часов без женщин и в компании оружия.

Малькольм вошёл первым, громогласно объявил, что они подстрелили двух куропаток и одного зайца, и что заяц был великолепен, и что он лично подстрелил бы ещё и лису, но лиса оказалась хитрее.

За ним вошёл мистер Грант, слегка запыхавшийся, с травинкой в волосах, которую он не замечал и которую никто ему не указывал, видимо из деликатности, а может быть, просто потому, что травинка ему шла; он увидел меня, улыбнулся — открыто, смущённо, как ребёнок, увидевший подарок, — и я подумала: «Господи, какой же он всё-таки молодой».

Последним вошёл лорд Уинтерботтом.

Он не был ни шумным, ни раскрасневшимся, ни самодовольным; он вошёл так, как входил всегда, — спокойно, ровно, с привычным выражением сдержанной, невозмутимой, абсолютно непробиваемой собранности.

Он обвёл комнату взглядом, задержался на мне — на секунду, не больше. Он чуть нахмурился, и отвёл глаза, и прошёл мимо меня к камину с такой подчёркнутой, преувеличенной естественностью, какая бывает у людей, которые очень стараются выглядеть непринуждённо и именно поэтому выглядят так, будто у них за спиной прячется оркестр.

Обед прошёл сносно. Малькольм рассказывал об охоте — подробно, с жестами, с пересказом каждого выстрела, каждого промаха, каждого поворота зайца, — и делал это с таким увлечением, что слушать его было одно удовольствие.

Маргарет слушала мужа с выражением ласковой, привычной, давно натренированной терпеливости; Кэролайн улыбалась; кузина ела; мистер Грант время от времени вставлял робкие реплики, которые Малькольм выслушивал с той добродушной снисходительностью, с какой крупные собаки терпят рядом с собой мелких.

Лорд Уинтерботтом молчал, ел и иногда поднимал глаза — не на меня, нет; на стену, на окно, на потолок, на что угодно, кроме меня, — и это «кроме меня» было настолько демонстративным, настолько нарочитым, что я в какой-то момент поймала себя на мысли: «Он меня избегает».

Мысль была дурацкая; мысль, за которую в двадцать первом веке любая подруга сказала бы мне: «Не выдумывай, он просто обедает»; но в этом веке, в этой столовой, за этим столом, под этим тяжёлым шотландским небом за окном, я не могла от неё отделаться.

После обеда, ровно по сценарию Кэролайн, вся компания отправилась в сад.

Сад у Кэмпбеллов был, прямо скажем, великолепен. Буйный, щедрый, немного запущенный, с яблонями, которые росли как хотели и куда хотели, с живой изгородью, давно переставшей быть живой и ставшей скорее дикой, и с такими зарослями шиповника вдоль ограды, что пройти мимо них в платье, не оставив на колючках хотя бы клочок ткани, было решительно невозможно.

Компания, как и обещала Кэролайн, разбилась — «естественным образом», сказала бы она; «с точностью хирургического скальпеля», сказала бы я, потому что ничего естественного в том, как это произошло, разумеется, не было.

Малькольм увлёк дядюшку к конюшням — посмотреть какую-то лошадь, которая, по его словам, была лучшей кобылой во всём графстве и заслуживала отдельной аудиенции; Маргарет и Кэролайн вдвоём как-то очень ловко, очень незаметно, на полушаге отстали и свернули к розарию, оставив меня и мистера Гранта наедине у яблоневой аллеи.

Мы пошли по аллее. Мистер Грант заговорил первым.

— У вас, — начал он и тут же запнулся; и я увидела, как он покраснел — от шеи вверх, ровно и неотвратимо, как поднимается вода в стакане, — и как его пальцы, висевшие вдоль тела, сжались в кулаки, а потом разжались, а потом снова сжались, как будто он репетировал рукопожатие с невидимым собеседником. — У вас очень… красивый сад.

— Это не мой сад, — мягко напомнила я.

— Да, — согласился он с таким облегчением, будто я только что спасла его от утопления. — Да, конечно, это сад Малькольма. Простите. Я хотел сказать… — Он замолчал, нахмурился, посмотрел на яблоню так, как будто ждал от неё подсказки, и яблоня, по всей видимости, ничем не помогла. — Я хотел сказать, что мне приятно… что мы…

Он не договорил. Вместо этого он остановился, повернулся ко мне, посмотрел мне прямо в глаза.

— Мне тоже приятно, — сказала я, и это была правда.

Он просветлел.

— Правда?

— Правда.

И тут, видимо ободрённый моим ответом и тем, что мир не рухнул после его запинки, мистер Грант вдруг заговорил — заговорил быстро, горячо, сбивчиво, перескакивая с темы на тему, как щенок, которого наконец выпустили из дома и который не может решить, куда бежать первым.

Он рассказал мне про своё поместье под Инвернессом — небольшое, но своё, с озером, с