добавил мистер Грант. — Мисс Макгрегор, я, признаться, не ожидал. У вас совсем не девичьи стихи. В них есть… как бы это сказать… взрослая печаль.

Мальчик мой, подумала я с нежностью. Если бы ты знал, насколько взрослая.

— Браво, — сказал Малькольм от камина и один раз хлопнул в ладоши — громко, искренне. — Вот это я понимаю. Не то что эти обычные ваши «розы-морозы».

— Малькольм, — укоризненно произнесла Маргарет.

— А что Малькольм? Я хвалю.

Все смеялись, все говорили мне приятные слова, и, надо признаться, мне было приятно тоже. Я очень давно не стояла посреди комнаты под одобрительными взглядами.

Я сделала маленький, чуть неловкий поклон, и, не удержавшись, всё-таки скосила глаза в сторону двери. Лорд Уинтерботтом стоял там же, где и стоял. Руки за спиной. Спина прямая. Лицо непроницаемое, но смотрел он теперь не в стену, не в пол и не в потолок.

Он смотрел прямо на меня, и не усмехался. Совсем.

Глава 18

Ночью я не спала, хотя, видит бог, старалась изо всех сил — я добросовестно расплела волосы, добросовестно умылась холодной водой из тазика, добросовестно влезла в выданную мне ночную сорочку с такими длинными рукавами и таким высоким воротом, что в ней с равным успехом можно было идти к алтарю, принимать монашеский постриг и изображать привидение.

Добросовестно задула свечу, добросовестно легла, добросовестно закрыла глаза и приготовилась благочестиво, смиренно и без лишних мыслей уплыть в сон, как и полагается воспитанной молодой леди, утомлённой дорогой и ужином с незнакомцами.

Сон, однако, за мной приплывать не собирался — ни благочестиво, ни как-либо иначе, — потому что псы Кэмпбеллов выли.

Начинал обычно один — откуда-то из глубины двора, из-за конюшен, глухо, низко, с хрипотцой, как будто настраивал виолончель; потом, выждав ровно столько, сколько требовалось мне, чтобы начать надеяться на тишину, подхватывал второй — ближе, из псарни, повыше и понастойчивей.

Потом наступала пауза. Я успевала расслабиться, успевала подумать: «Ну вот, наконец-то, слава богу», успевала даже почти задремать — и тогда, дождавшись с безошибочным собачьим чутьём именно этого момента, они начинали снова, с первой ноты, с самого начала.

Я перевернулась на правый бок, потом на левый, потом на спину, потом, отчаявшись, снова на правый; подушка казалась то слишком высокой, то слишком плоской; одеяло — то слишком тяжёлым, то слишком жарким; ночная сорочка скручивалась вокруг ног с какой-то особой, целенаправленной вредностью.

В какой-то момент я сдалась окончательно, села в постели, обняла колени и стала просто смотреть в окно, за которым было тёмно-синее небо и краешек шотландской луны.

И вот тут, в этой тишине между двумя волчьими припевами, совершенно неожиданно для самой себя, я подумала: «Хорошо дома».

У нас дома собаки не воют. У нас дома Дженни приносит тёплое молоко, если я не сплю. У нас дома кровать удобная, и подушка правильная, и матушка спит рядом, и в коридоре поздно вечером скрипит половица, когда лорд Уинтерботтом проходит к себе мимо моей двери, и его шаги каждый вечер звучат в одно и то же время, как часы, и я, оказывается, к ним привыкла, и я, оказывается, по ним ориентируюсь, и я, оказывается…

Я замерла.

«У нас дома».

Я мысленно повторила это слово — «дом»

Когда, позвольте поинтересоваться, в моей биографии Уинтерботтом-хаус успел стать домом? Я въехала туда меньше месяца назад, въехала чужой, в чужом теле, к чужим людям, под чужим именем; я ругалась с хозяином этого дома через день; я рвала у него в кабинете документы; я выслушивала от него наставления о приличиях и собственное определение в категорию «непривлекательных молодых девушек». Какой, к чертям собачьим, дом.

«Ну вот, — подумала я. — Приехали. В буквальном смысле».

Сначала я расстроилась — потому что осознать, что ты привязалась к месту, которое тебе не принадлежит, есть расстройство само по себе. Потом я возмутилась, потому что лорд Уинтерботтом этого совершенно не заслуживал. А потом, через несколько минут, до меня дошёл весь комизм положения, и я тихонько, в подушку, чтобы не потревожить спящий Кэмпбелл-хаус, рассмеялась.

Потому что — нет, вы только подумайте, — лорд Уинтерботтом потратил столько усилий на то, чтобы определить меня в бедную родственницу, которую надо вежливо приютить, быстренько выдать замуж и по возможности отселить на безопасное расстояние; а я тем временем, по-партизански, без малейшего его ведома и разрешения, взяла и присвоила себе его дом; и, судя по тому, с какой тоской я сейчас думала о скрипящей половице в коридоре, выселяться оттуда в ближайшее время решительно не собиралась.

«Вот так, дядюшка, — подумала я весело и злорадно, обнимая подушку. — Вот так. Пускай родственников. А они потом возьмут и не захотят убираться. Пеняйте на себя».

Псы за окном, как бы в подтверждение моих мыслей, выдали особенно длинную, особенно вдохновенную ноту, от которой, казалось, зазвенели стёкла.

Я вздохнула, перевернулась на бок и стала убеждать себя дать шанс мистеру Гранту.

Молодой — да, это мы уже обсудили, и с этим ничего не поделаешь.

Но молодость, в конце концов, не порок, а если посмотреть с правильной стороны, так и вовсе преимущество, потому что молодого ещё можно — ну, скажем дипломатично — направить; молодой ещё не закостенел в дурных привычках, не приобрёл этой ужасной мужской уверенности, что лучше всех знает, как устроен мир; молодой ещё умеет слушать, а это, поверьте мне, качество, которое с годами не усиливается, а атрофируется. Молодого можно, если подойти к делу грамотно, — ну, скажем уж прямо, — перевоспитать.

Я честно перебрала в голове все плюсы, какие успела заметить за один ужин и одну беседу: светловолосый — приятно; голубоглазый — приятно; не пьёт — отлично; не играет в карты — прекрасно; любит детей — на будущее годится; любит физику — ну, по крайней мере, будет с кем поговорить, если я когда-нибудь вспомню хоть что-то из школьной программы; поместье под Инвернессом — далеко, конечно, но всё-таки своё.

В целом, если зажмуриться, если не думать о его румяных щеках и школьном обаянии, если принять как данность, что в этом веке идеальных вариантов не существует, — очень даже приличный расклад.

Лучше Фицуильяма? Бесспорно. Лучше монастыря и одинокой старости в чужом доме на правах бесприданной приживалки? Тоже.

«Дам ему шанс, — твёрдо решила я под утро, когда псы наконец смилостивились и замолчали, видимо исчерпав творческий потенциал. — Дам шанс, поговорю, узнаю поближе; может быть, он совсем не такой ребёнок, каким кажется; может быть, под