Я рассказал про возвраты, Колин долг, Славку, тарный двор и восемь коробок, которые во время сверки переставили под другой навес. Рассказал про акт с пересортицей, повреждённой тарой и недовложением, про утреннюю машину на районную базу и про одну коробку, которую Юрий Семёнович разрешил открыть перед расчётом.

Лена налила чай и только после этого спросила:

— Заводская упаковка?

— С польскими надписями. Лента сверху выглядела целой.

Она отложила серьгу, которую ещё держала в пальцах.

— Я не про надписи. Коробку могли открыть снизу, переложить оттенки, собрать туда бой из нескольких магазинов и снова заклеить. Тушь могла высохнуть, крем — расслоиться. То, что сверху всё красиво, ничего не значит.

— Поэтому ты нужна утром.

Лена поставила передо мной чашку и села напротив, подтянув полы халата на коленях.

— Когда ты увидел меня у такси, ты обрадовался мне или вспомнил про деньги?

— Сначала понял, кто сможет проверить товар. Потом вспомнил про деньги.

Она отпила чай, не отводя глаз.

— Хоть не врёшь.

— Ночью больше не к кому.

— К Гене можно было бы пойти, если бы ты не оставил задаток раньше, чем понял, что покупаешь. Но он даст только под то, что сам сможет потом забрать, а здесь неизвестно, что внутри.

Лена открыла нижний ящик стола и достала жестяную коробку из-под печенья. В ней лежали купюры, квитанции и маленькая записная книжка. Деньги она пересчитала на столе — двести восемьдесят рублей, — собрала в пачку и пересчитала ещё раз.

— Это на джинсы и две куртки. Я их обещала человеку к концу месяца.

— Возьмёшь позже.

— Я ещё ничего тебе не дала.

Она открыла книжку и написала две цифры: 321,50 и 280.

— После покупки останется тридцать один пятьдесят. Машина сколько?

— Двенадцать за поездку, четыре бензин. Если задержимся больше часа, ещё пять.

— Значит, после расчёта почти ничего не останется.

— Продадим сразу.

— Если там есть что продавать.

Лена закрыла книжку ладонью и некоторое время смотрела на две суммы, будто они могли измениться сами.

— Я поеду и выберу коробку. Если скажу не брать, мы уходим. Не торгуемся, не открываем вторую и не ищем хороший слой снизу. Мои двести восемьдесят входят в партию: сначала каждый забирает вложенное, остаток делим пополам. Решение после проверки моё.

— Посмотрим, что будет в первой.

— Нет, Андрей. Сейчас договоримся, потому что утром ты увидишь семь закрытых коробок и начнёшь считать, сколько в них может оказаться целого.

Она подвинула книжку ближе ко мне.

— Если я говорю не брать, мы уходим.

— Хорошо.

— Скажи нормально.

— Если ты говоришь не брать, уходим.

Лена открыла хозяйственную тетрадь, записала суммы на отдельной строке и убрала тетрадь в жестяную коробку.

— Теперь узнай, не передумал ли твой водитель.

На вахте Галина Петровна по-прежнему читала, подперев щёку кулаком. Когда я подошёл к окошку, она заложила страницу пальцем и достала из-под журнала сложенный вчетверо листок.

— Тебя мужчина искал. Карен Давидович. Приехал без двадцати двенадцать, подождал десять минут и сказал, что второй раз ночью ждать не будет.

На листке крупно было написано: «6.00, у подъезда. 12 рублей. Бензин 4. После часа — ещё 5». Ниже стоял номер белого «Москвича».

— Больше ничего?

— Спросил, умеешь ли ты вставать по будильнику. Я сказала, что за жильцов до шести утра не отвечаю.

Я вернулся наверх. Лена уже переоделась в тёплый свитер и тёмную юбку. На столе рядом с ножницами лежали маленькое зеркальце и чистый платок. Она прочитала записку Карена и положила возле своей книжки.

— Он хотя бы знает, что везёт?

— Восемь транспортных коробок. Остальное утром.

— Хорошо. Чем меньше людей заранее знают про косметику, тем спокойнее будет дорога.

Она отдала мне двести восемьдесят, но руку разжала не сразу.

— Ты помнишь, о чём договорились?

— Помню.

— Тогда иди спать. Утром мне понадобится трезвая голова.

Я ушёл к себе. Спать оставалось меньше четырёх часов.

В шесть у подъезда стоял белый «Москвич»-универсал. Карен курил возле открытой задней двери — невысокий, в кожаной кепке и коротком пальто. Сиденье было сложено, пол застелен старым одеялом; вдоль борта лежали верёвки и кусок брезента.

Он посмотрел на бинт у меня на ладони, затем на часы.

— Если грузить будете этой рукой, сразу скажите. Я тогда ещё одну верёвку возьму.

— Грузчики там есть.

— Все так говорят, пока не открываются ворота.

Лена вышла через минуту. На ней были тёплые сапоги, тёмная юбка и куртка; волосы она убрала под платок. Карен захлопнул заднюю дверь и представился сам.

— Карен Давидович. Вы товар смотреть будете?

— Лена. Буду.

— Тогда садитесь впереди. Назад после рулонов пыльно, а вам, я вижу, ещё белые коробки открывать.

Лена села рядом с ним, я устроился сзади. По дороге Карен почти не разговаривал. Один раз прислушался к коробке передач, потом убавил печку и велел мне проверить, не тянет ли сзади холодом. За Бутырской заставой мы обогнали грузовик с кирпичом. Следом двое рабочих толкали к обочине широкую тележку, накрытую серым брезентом.

Карен проводил её взглядом.

— В Ереване на такой тележке однажды магазин вынесли.

Лена повернула к нему голову.

— Весь магазин?

— Что поместилось. Магнитофоны кассетные привезли, хорошие, импортные. Их ещё в продаже толком никто не видел, а половина города уже знала, кому сколько обещано. Ночью двое подошли со двора. Дверь трогать не стали — возле двери сторож, замок, печать. Разобрали стену сзади.

— Кирпичную?

— Не крепостную же. Магазин на первом этаже, с той стороны ремонт шёл. Они несколько вечеров смотрели, когда рабочие уходят, где инструмент оставляют. Потом пришли в старых спецовках, вынули кирпичи, залезли внутрь и начали подавать коробки через дыру. Сложили на строительную тележку, накрыли брезентом и повезли по улице. Рано утром в Ереване человек под брезентом может везти кирпич, арбузы, холодильник или родного дядю — никто не спрашивает.

Карен улыбнулся, но тут же посмотрел в зеркало и пропустил автобус.

— Далеко увезли? — спросил я.

— Достаточно далеко. Потом спрятали, понемногу продали. Самое интересное не это. Утром продавцы пришли, увидели дыру, пустые полки и кирпичи на полу. Мы думали, сейчас весь город поднимут: милиция, посты на дорогах, обыски. Ничего. Магазин открылся и работал, будто ночью у них не магнитофоны украли,