маленький и аккуратный разговор с Залесским — от меня, через неделю-две, по поводу, который Залесский сам изобретёт и к которому не прицепится. Если Николай общается с ним — я хочу, чтобы Залесский об этом знал: что я знаю, что ничего лишнего не допускаю, что моим сыном я занимаюсь сам.

— Я подготовлю повод, Павел Андреевич.

— Какой?

— В гимназии объявлен конкурс рефератов по географии, победителю — премия десять рублей. Залесский любит географию и иногда помогает. Вы можете сказать ему, что управа была бы заинтересована в рефератах по бережанскому уезду — краеведение, карта, местные промыслы. И заказать пару рефератов за отдельное вознаграждение — тех гимназистов, которых выберет Залесский. Это даст вам повод говорить с ним, показаться в гимназии, не вызвав ни у кого вопросов. И, кстати, это на самом деле полезно управе.

Я подумал и улыбнулся.

— Фёдор Игнатьич. Вы умеете сочинять поводы. Продолжайте сочинять.

— Запишу в планы.

Сычёв допил чай. Встал.

— Павел Андреевич.

— Да.

— Я на этой неделе был у Краснова дома. Он спрашивал, будет ли школа в следующее воскресенье. Я сказал: будет.

— Спасибо, Фёдор Игнатьич. Будет.

Сычёв ушёл. Я остался в гостиной один. Прохор подошёл с графином, предложил подлить. Я отказался. Смотрел в окно.

За окном был Бережанск в конце октября, под первым настоящим заморозком, с тонкой ледяной коркой на лужах, с дымами из печных труб, с редкими фигурами на Соборной. Маленький волжский город, в котором я жил одиннадцать месяцев, и в котором сегодня, на пятнадцатое число, сорок три человека уже умели писать букву «А». К Пасхе их будет сто или сорок — зависит от того, сколько придёт в воскресенье. А вдвойне зависит от того, позволит ли нам Гордеев дойти до этой Пасхи по прямой.

Подростковые дела — один фронт. Гордеев — другой. Школа — третий. Суд Варвары — четвёртый. Завод Хомутова — пятый. Домашние проводы Анны — шестой, но этот уже прошёл. Фронтов было больше, чем одного управленца на службе городского головы в провинциальном уезде.

Я допил чай, встал и пошёл в управу.

Рабочий день начинался.

Глава 11

Аграфена Тихоновна пришла в пятницу, двадцать первого октября, в девять утра, в субботней чёрной юбке и сером платке. Чёрная юбка по пятницам означала, что Аграфена меняла постель в доме Стрешневых — это был её порядок, установленный сразу после смерти Елизаветы Семёновны, и он держался вопреки Глафире, которая меняла бы постель в другие дни и другим способом. Аграфена шла в комнату внука, снимала с его кровати простыни, проверяла подушку, поворачивала матрас (вес взрослой женщины, переворачивающей чужой матрас, никогда не переставал меня удивлять — но я много раз её попытался отменить, и каждая такая попытка кончалась поражением), стелила чистое.

В девять утра она постучалась ко мне в кабинет. Я был дома: в управу сегодня собирался только к десяти, после думского подкомитета по освещению.

— Павлуша.

— Доброе утро, Аграфена Тихоновна.

Она закрыла за собой дверь. Прошла к столу. Положила передо мной сложенный вчетверо листок — очень аккуратно, словно боясь повредить бумагу прикосновением, хотя бумага и без того была истёрта. Отошла. Сложила руки на груди.

— У мальчика в комнате нашлась. Под матрасом, у стены. Читать не буду, грешно. Но бумага у неё недобрая.

— Почему недобрая, Аграфена Тихоновна?

Она посмотрела на меня прямо — тем взглядом, которым Аграфена смотрит на собеседника, когда собирается сказать что-то, чего собеседник от неё не ждёт.

— Я, Павлуша, шестьдесят четыре года живу. Я псалтырь на похоронах читала в сорок два приходах уезда. Я знаю, какая бумага бывает. Добрая бумага — плотная, белая, от неё пахнет воском, если её рядом со свечой подержать. Её в типографии делают не торопясь. Молитвенник, евангелие, часослов, церковные ведомости — это бумага добрая. На ней чернила ложатся ровно, и буквы стоят прямо. А недобрая бумага — тонкая, сероватая, пахнет ничем или керосином, если печатали в подвале. На ней буквы косят, потому что торопятся. Её делают не для книги. Её делают для того, чтобы раздать и выбросить. Вот эта, — она показала на листок, — такая. Я такую видела у мужа покойного один раз, в пятьдесят восьмом. Он её сжёг при мне и сказал: «Не спрашивай, Груша». Я не спрашивала.

Я молчал. Аграфена не ждала ответа. Она продолжила:

— Мальчик у нас хороший, Павлуша. Но возраст. Я тебе про возраст говорила. Такое читают в шестнадцать все. Через год перерастают. Если не — тогда беда. Вот это, — она снова показала на листок, — разбери сам. Я тебе принесла. Ты голова. Теперь это твоя забота, а не моя.

Она вышла. Юбка мягко прошумела по порогу.

Я остался один и развернул листок.

Листок оказался гектографическим оттиском. Я его узнал сразу — фиолетовые чернила, смазанные края, буквы, чуть прыгающие по строке. Гектограф, желатиновая плита, — технология, которая в семидесятых стала проклятием российской полиции и благословением российской нелегальной прессы. Чтобы печатать листовки, не нужно было типографии и лицензии: нужен был желатин, глицерин, аниловые чернила и таз. Копий сто с одного оттиска. Дешёво, мобильно, в любом подвале.

Текст занимал одну сторону листа, крупным кеглем, без заглавия.

'Братья и сёстры.

Двадцать лет тому, в феврале шестьдесят первого, государь дал нам манифест об освобождении крестьян от крепостной зависимости. Мы знаем, что это была не воля, а подачка. Земля осталась у помещиков. Выкупные платежи, навязанные нам как «справедливость», давят нас четвёртое десятилетие. Сельский пролетариат Волги, Чернозёмной полосы, Заволжья — живёт хуже, чем жил его отец перед реформой…'

Дальше шли формулировки, которые я бы в 1881 году, как первый зам мэра, не взялся даже пересказывать вслух: про «священную обязанность образованных людей нести свет», про «народное просвещение как первый шаг к освобождению», про «братство с теми, кто не знает букв». Подписи не было. Типографских знаков тоже — значит, печатали не здесь, а где-то в Поволжье, и прислали одной пачкой, десятки штук. По одной такой сейчас, вероятно, распространено по всем уездным городам между Казанью и Саратовом.

Я взял листок и пошёл в коридор. Постоял минуту. Потом спустился вниз, взял шкатулку из библиотеки, где хранились мои личные документы (одна из них — то самое письмо Ракитина самому себе, написанное на тридцатый день в этом теле, лежит в потайном отделении), вернулся в кабинет,