– Не много ли вопросов? Я тебе, между прочим, не задала ни одного.

– Я могу тебе все рассказать. У меня нет тайн от товарищей по партии.

– Ладно, не рассказывай. Я сегодня добрая. Лучше я сама тебе все расскажу. Только давай отойдем в сторонку, а то служительницы беспокоятся и на нас посматривают, – сказала Капитолина, хотя было очевидно, что посматривала в сторону служительниц и беспокоилась больше она сама, а те мирно дремали на стуле.

Рассказ Капитолины (окончание)

– Как уважающий себя мастер по изготовлению станков, отец обменивался корреспонденцией (иначе как корреспонденцией он эти письма не называл) со Швецией, откуда выписывал обвязку, а заодно и похваливал шведов за то, что те держат марку и не халтурят. Этой корреспонденцией отец особо гордился и в разговорах всегда об этом упоминал. Послания – и с русского, и на русский – ему переводил знакомый Мышкин, но не князь, а одинцовский чудак и полиглот-самоучка. Уж не знаю, насколько были верны его переводы (я всегда подозревала в них обилие самых невероятных ошибок и фантастических домыслов), но переписка держалась, иногда, правда, замирала, но потом возобновлялась, и даже с некоторым пылом и полемическим азартом. Во всяком случае, отец не упускал повода напомнить шведам о Полтаве, и эти места одинцовский чудак переводил с особым патриотическим рвением.

Переписывался отец и с Ивановом, где покупал бердо. Раза два-три за год к нам оттуда приходили письма, не только деловые, со скучным перечислением технических подробностей, но и интересные, даже захватывающие – с красочным описанием ивановских пейзажей, лунных ночей, местных обычаев и всяких курьезных случаев. До рождения двухголового теленка дело, правда, не доходило, но автор письма отваживался оспаривать самого Пушкина, утверждая, что русалка на ветвях не сидит, а плавает в воде, причем совершенно голая, облепленная тиной и с распущенными волосами. Перед тем как на это ответить, отец долго высматривал ночью русалку в одном из глиняных карьеров между Одинцовом и дачным поселком «Дубки». Но одолела его дремота, веки у него отяжелели, стали слипаться, отец уткнулся носом в замшелую кочку и проспал до утра.

Увидеть русалку ему так и не пришлось. И кто прав в споре – Пушкин или его ивановский придира, – ему не открылось. Наверное, эти русалки – перед тем как спуститься с деревьев или показать свою пленительную наготу из воды – наводят сон на нескромных наблюдателей.

Но однажды отец поведал нам, чтоб мы к лету ждали гостей – сначала из Иванова, а потом и из Швеции. «Из Швеции-то зачем к нам прибудут?» – спросили мы, не совсем понимая, что он там затеял. «Из Швеции-то? А затем, чтобы взять реванш за Полтаву», – усмехнулся отец, и мы стали затачивать сабли, чистить ружья, а главное, лить пули – рассказывать соседям, как мы будем защищать Полтаву от шведского нашествия.

И вот прибыл первый гость – Русалочник, как я его прозвала. Он был тихий, скромный, расчесанный на прямой пробор, даже несколько прилизанный и при этом – улыбчивый, во все проникновенно влюбленный: даже сорвав ягоду с куста, не мог не умилиться и не поблагодарить Бога за столь чудесный дар. Он прекрасно разбирался в ткацких станках. Видел и слышал их насквозь – мог по шуму распознать любую поломку и с ходу устранить ее, и все с улыбочкой, умилением в глазах, без особого напряжения, а так… словно само собой.

Отец лишь диву давался и был ему очень благодарен, поскольку станки у него часто ломались, а он не знал, где порча и с какого боку к ней подойти. Звали моего Русалочника Вениамин Георгиевич. Мы с ним часто сидели в уединенном уголке сада, за бочками, где грелась под солнцем вода для полива, и подолгу беседовали. Он мне признался, что по вере своей – евангелист, готовится в проповедники. И стал читать мне Евангелие, а знал он его почти наизусть, как арабы знают Коран.

Причем к написанному был взыскателен и придирчив до каждой мелочи (говорил, что мелочей в Евангелии нет) и от меня добивался, чтобы я все понимала. Требовал точности и разумения, как школьный учитель математики, и не прощал ошибок, внушая мне, что ошибка – грех.

И это понимание (разумение) было для меня так сладостно, что я влюбилась – и в Евангелие, и в Вениамина Георгиевича. Поскольку же признаться ему в этом не могла, а если бы и смогла, то все равно никогда бы себе не позволила (боялась испортить ему карьеру, хотя он был не карьерист, а ревнитель – ревнитель по Бозе), то решила… на что решаются девушки от безнадежной любви?

– Уйти в Байкало-Амурский монастырь – сокращенно БАМ, – не без глубокомысленного лукавства ответствовал Николай.

– Эка куда хватил! Мне что-нибудь попроще – обычный бабий монастырек…

– Где?

– Ну, где-нибудь в тмутаракани… А лучше всего на Тибете, чтоб меня там никто не нашел. Я даже упросила отца выткать на станке самую грубую желтую ткань, чтобы завертываться в нее наподобие тибетских монахинь. Красовалась в ней перед зеркалом, любуясь тем, как она выгодно подчеркивает очертания груди и бедер. Словом, и в этом была франтиха и кокетка. Затем стала приучать себя к грубой, невкусной и противной пище – овощам с грядки (я их терпеть не могла) и тибетской каше из гречневой, кукурузной, овсяной и манной крупы, грецких орехов, постного масла и чего-то там еще – сейчас и не вспомню. Но грубость обернулась изысканностью, поскольку… все грубое надо было именно где-то изыскивать, раздобывать и доставать. Тогда я сшила себе из холстины заплечный мешок, тайком от матери насушила сухарей и собралась бежать в Тибет. Но тут приехал гость из Швеции. Натуральный, знаешь ли, швед. И швед, и швец, поскольку в станках он тоже кое-что смыслил и разбирался. Станки-то, в сущности, везде одинаковые и, несмотря на всякие усовершенствования, со временем ничуть не изменились. Вот и он, этот наш гость, – белокурый, голубоглазый, со шкиперской бородкой, в берете сушильщика рыбы – тоже был одинаковый, похожий на своих предков, то ли промысловиков, то ли ткачей. К тому же прекрасно говорил по-русски. И не просто по-русски, но – по словарю Даля, такого же скандинава, как и он сам: я, дуреха, многих слов-то и не понимала. И мы с ним подружились, тем более что Вениамин Георгиевич к тому времени внезапно пропал, исчез, вернулся к своим ткачихам в Иваново.

– Почему