ситуации, когда появился Шелестов в форме и приказал Громову уйти, Лариса все поняла. Она догадалась, кто он на самом деле, и Михаилу пришлось сознаться, успокаивая девушку. Он решил, что теперь больше пользы для его работы будет от общения в открытую. Но Сосновский даже не догадывался, что теперь, когда она увидела его таким — отрешенным, несущим на своих плечах невидимый груз, — в ее сердце, давно уже тосковавшем по теплым отношениям, родилось безрассудное решение.

— Здравствуйте, Лариса Викторовна, — кивнул Сосновский, останавливаясь. — Вы здесь? Не ожидал вас встретить. Вы где-то рядом живете?

— Я очень рада, что встретила вас, — засмеялась Постышева. — Я хотела вас увидеть, весь день думала об этом, но встретила вас случайно только сейчас и здесь. Это символично!

— Почему? — рассмеялся Сосновский. — Какие символы вы в этом увидели?

— Михаил Юрьевич, а мы договаривались с вами, что на правах старшего товарища вы будете говорить мне «ты» и звать просто по имени. Забыли? — Девушка слегка коснулась его руки. Жест был легкий, почти невесомый, но он заставил что-то внутри наполниться необыкновенным теплом.

— Лариса, — снова мягко улыбнулся Михаил, еще не понимая, что он скажет. То ли — не надо, оставим все как есть, то ли… что-то большее? Ведь я намного старше нее. Зачем я ей…

— У меня… небольшая беда, — заглядывая в глаза мужчине, сказала Постышева. — Сломалась электроплитка. А я так хотела чаю… Вы не могли бы на нее взглянуть? Вы же, кажется, разбираетесь в технике?

Она смотрела прямо, чуть улыбаясь, но уголки ее губ едва уловимо подрагивали. И тут же, словно стесняясь своей просьбы, поспешно добавила:

— Мама из Ташкента посылку прислала. Изюм, курага… Хотите, я вас угощу? Как настоящим гостям положено.

Сосновский задержал взгляд на ее лице. Нет, это не просто просьба о помощи. И не только благодарность. В ее глазах читался вызов, тихое, отчаянное приглашение в свою одинокую жизнь. И в этот миг он понял, что его расчетливая осторожность отступает перед иной необходимостью. С Ларисой надо поговорить. Серьезно. Не в казенном кабинете, а там, где стены не имеют ушей. Она — ценный честный специалист. Она видит то, что происходит в ее цехе, она же догадывается о причинах «случайных» сбоев технологического процесса, которые так интересовали Москву.

— Хорошо, — услышал он свой голос, сухой и деловой. — Попробую починить. Только я не гарантирую, что получится.

…Ее комната в коммунальной квартире была крошечным островком женственности среди военной суровости рабочего поселка: вышитая салфетка на комоде, герань на подоконнике, аккуратно заштопанная накидка на одеяле. Пахло мылом, сушеными травами и теплом от недавно погасшей печки.

Плитка действительно была неисправна. Сосновский, скинув пиджак и засучив рукава, с профессиональной ловкостью, которая вновь выдавала в нем не кабинетного работника, разобрал нехитрый прибор. Лариса молча готовила чай, ставя на стол драгоценные гостинцы из материнской посылки: темный изюм, янтарную курагу, несколько плиток темного горьковатого шоколада.

— Вот, — сказал Михаил через несколько минут, вкручивая последний винтик. — У тебя спираль перегорела. Хорошо, что у самого болтика. Я ее просто немного укоротил. Теперь плитка должна работать.

Они сели пить чай. Разговор поначалу шел натужно, о работе, о цехе, о странных «нестыковках» в чертежах. Сосновский задавал вопросы, Лариса отвечала сбивчиво, странно волнуясь. Но с каждым ее словом становилось яснее, что многие нарушения были умышленными или их можно было избежать, вмешавшись вовремя в технологические процессы, в производственный процесс. В комнате повисла тяжелая гнетущая тишина, которую не мог разогнать даже сладкий чай.

Сосновский еле сдержал себя, узнав, что Лариса слышала вчера, как заместитель главного инженера пытался выяснить про какой-то контейнер номер 17, который должен был прийти, но в транспортном цехе ничего не знали о такой маркировке. А еще тот же самый Потапчук с заместителем директора Юрловым говорили о новых легирующих добавках к броневому сплаву. Лариса даже и не слышала об этих добавках, что они разрабатывались. Использовались старые, которые разработаны в прошлом году. Но новые… Михаил хотел рассказать девушке об их задумке и дезинформации, чтобы выявить немецкого агента, но решил, что Лариса и так уже слишком много знает. А это опасно и для нее, и для дела. И тогда Сосновский перевел разговор на цветы в комнате девушки.

И вдруг Лариса отставила чашку. Ее руки слегка дрожали.

— Михаил Юрьевич… Михаил, — поправилась она, и в голосе ее прозвучала такая большая, не скрываемая более нежность, что у него заныло под сердцем. — Зачем вы притворяетесь? Я же знаю, кто вы. И я… я не боюсь. Я буду вам помогать, потому что этого требует мое сердце. Враг топчет нашу землю, и каждый честный человек, каждый гражданин…

Лариса вдруг замолчала, прервала свою путаную речь, как будто она не имела никакого значения сейчас и здесь. Она поднялась и, прежде чем он успел опомниться, обняла Сосновского, прижалась щекой к его груди. Михаил почувствовал легкий запах ее волос, тонкую дрожь ее плеч.

— Я так долго смотрела на вас. Каждый день. Вы такой… другой. Сильный. Вы настоящий. И вы спасли меня, — она говорила быстро, горячо, слова будто обжигали. — Я люблю вас. Понимаете? Просто люблю. И мне все равно, кто вы на самом деле, какая у вас профессия.

В этот миг все его тревоги, расчеты, долг, глупая маска московского инженера из наркомата — все рухнуло, смытое волной человеческого тепла и отчаянной искренности. Он, Михаил Сосновский, на несколько безумных секунд перестал существовать. Остался только мужчина, измученный одиночеством и тяжким бременем, в душной комнате, в объятиях прекрасной, влюбленной в него женщины. Он потерял голову. Его руки сами нашли ее хрупкую спину, притянули ближе. Он наклонился, и губы его встретились с ее губами — жадно, безрассудно, забыв обо всем на свете. Мир сузился до жаркого дыхания, шепота и сладкого вкуса кураги на губах.

…Комната тонула в густых сумерках, нарушаемых только неровным квадратом окна и тусклым светом торшера. Тишина была густой, звенящей, нарушаемой лишь прерывистым дыханием и стуком собственной крови в висках. Аромат ее духов, ландыша и чего-то теплого, нежного, смешался с запахом книг и старых шпалер на стенах — душный, опьяняющий коктейль, который кружил и кружил голову.

Сосновский целовал ее с отчаянной жадностью человека, нашедшего источник жизни в пустыне. Его губы скользили по ее горячей щеке, находили уголок рта, снова погружались в ее влажный отзывчивый рот. Лариса не сопротивлялась, нет. Ее тело, сначала напряженное как тетива, поддалось, обмякло, ответило тихим стоном. Женские пальцы впились в складки его рубашки, не отталкивая, а притягивая,