Скажем, в апреле 1970 года он убрал из одного из ключевых регионов страны – Ставрополья – бывшего кандидата в члены Президиума ЦК Леонида Ефремова, который мог испортить ему всю обедню на XXIV съезде. По рекомендации Фёдора Кулакова и с одобрения Ивана Капитонова Брежнев утвердил новым руководителем Ставропольского крайкома Михаила Горбачёва. А в начале осени генсек сменил первого секретаря и в Ленинградском обкоме. Василий Толстиков пострадал за свою близость к клану Шелепина. Его отправили послом в Китай, а Ленинградским обкомом стал рулить Григорий Романов.

И уже за полтора месяца до открытия XXIV съезда Кремль наконец решился на кардинальную кадровую перестановку в Воронеже. 5 февраля в Москву был срочно вызван из Куйбышева председатель тамошнего облисполкома Виталий Воротников. Секретарь ЦК по кадрам Капитонов рассказал ему, что Москва собралась с треском уволить воронежского секретаря Николая Мирошниченко, который в своём регионе провалил всё, что было можно. Уже в 16 часов Мирошниченко и Воротников были в предбаннике зала заседаний Секретариата ЦК. Первым на заседании пригласили Мирошниченко. Через полчаса он вышел с убитым видом, и сразу позвали Воротникова. Суслов без долгих подводок сообщил: есть мнение направить его в Воронеж. Когда Секретариат ЦК закончился, Капитонов повёл его в кабинет генсека. «Встретил меня Л.И. Брежнев приветливо, – вспоминал Воротников. – Сел за большой стол совещаний, с торца, мы с И.В. Капитоновым с обеих сторон стола. Спросил: “Ну, как настроение?” Я ответил: “Волнуюсь, задача стоит непростая. Хотя я и из Воронежа, но область знаю мало. Новые люди, сложная, как говорят товарищи, ситуация в кадрах. Согласие дал. Буду работать в полную силу”.

Затем пошел спокойный, доброжелательный разговор. Леонид Ильич стал расспрашивать об обстановке в Куйбышевской области. Как проходит зимовка скота? Хватит ли кормов? Каково состояние озимых? Я отвечал, что корма есть, привесы скота на откорме неплохие, повышается и продуктивность молочного стада. Озимые пока терпят (брали пробы и отращивали), но морозы крепнут, а снега в поле мало. Поэтому есть опасения за сохранность озимых. Он посетовал, что во многих районах страны такая же тревога. Спросил о снабжении населения продуктами. Я объяснил, что ресурсы есть, все основные продукты в достатке. Однако ассортимент мясной и молочной продукции ограничен. В Тольятти держим снабжение чуть лучше, чем даже в Куйбышеве ‹…›

Затем повёл речь о Воронеже: “Область эта видная, всегда о Воронежской области слышал лишь хорошие отзывы. Сейчас дело разладилось. Мирошниченко забражничал. Делом не занимается. Распустил дисциплину. Товарищи возились с ним, но… решили его освободить. Я Черноземье знаю. Был в Курске, в Орле, хорошо знаю Харьков, но в Воронеже не был. Не пришлось. Говорят, что и город хороший. Да что я тебе рассказываю? Ведь это твоя родина. Кстати, – повторил он слова И.В. Капитонова, – это мы учли, направляя тебя в Воронеж”. Спросил: “Давно там не был? Остались ли в городе родственники?” Я ответил: “Давно, в 1963 году. Ну, а родственников, особенно дальних, более чем достаточно”. Он засмеялся: “Вот, смотри, не поддавайся, а то сядут на шею”. И так же со смехом стал рассказывать, что, после того как его перевели на работу в ЦК, к нему пошли письма и ходоки “от родственников”. Одна из наиболее настойчивых пробилась на приём: “Вошла, и ко мне с объятьями, – “Дядя Лёня!” А я её первый раз вижу, эту племянницу. Вот так, как избрали секретарём ЦК, сразу нашлись родственники”. Отсмеявшись, Леонид Ильич закончил: “В общем, даём тебе добро. Приедешь, осмотрись, не торопись, разберись. Если надо, поможем, – кивнул И.В. Капитонову. – Желаю успеха”. Я поблагодарил, он проводил до двери кабинета, попрощались, и я ушёл.

Что следует сказать? В начале 1971 года Л.И. Брежнев мало отличался от того, у которого я был в 1967 году. Он свободно и заинтересованно вёл беседу по многим вопросам. Спрашивал, слушал, не терял нить разговора. Манерой поведения он, как и тогда, подчёркивал свою значимость, можно сказать, стремился “произвести впечатление” на собеседника. Внешне, мне показалось, немного похудел. Вид усталый, болезненный. Постоянно курил одну за одной сигареты. Пил кофе с молоком. Кашлял. Говорил хрипловатым голосом. Однако был участлив, доброжелателен. Общее впечатление от встречи и беседы у меня осталось благоприятное» (В.Воротников. Кого хранит память. М., 2007. С. 47–49).

Отказавшись провести перед съездом реформу партаппарата, Брежнев, однако, поддержал ряд других идей Капитонова. Он согласился, к примеру, пересмотреть номенклатуру должностей ЦК. Генсек признал, что это ненормально – держать под контролем высших парторганов 22 309 должностей.

Капитонов инициировал перевод из номенклатуры Политбюро в номенклатуру Секретариата ЦК должности почти всех заместителей министров, замруководителей центральных ведомств и разных политобозревателей. Одно только это сразу сокращало номенклатуру Политбюро на тридцать с лишним процентов, с 1571 до 1092 должностей (РГАНИ, ф. 4, оп. 20, д. 751, лл. 32–33).

Повторю: Брежнев против данного проекта не возражал. А почему? Только по одной причине. Предложенная Капитоновым мера не означала сокращения самих должностей. Все замминистры оставались на своих местах. Во всяком случае – до XXIV съезда партии. И поэтому никакого проявления открытого недовольства с их стороны ждать не стоило. Просто эти замы переходили в номенклатуру Секретариата ЦК. Они должны были теперь утверждаться не на Политбюро, а на Секретариате ЦК.

3

Перед XXIV съездом у Брежнева возникло немало проблем и в сфере идеологии. Секретари ЦК ему регулярно жаловались на разные СМИ, которые, по их мнению, не тех авторов печатали и не те ценности отстаивали, и на всевозможные институты, занимавшиеся опасными социологическими исследованиями и другими ненужными, как им представлялось, вещами, а также на крамольные фильмы и спектакли.

Но разве генсек сам должен был во всё вникать и во всех случаях брать на себя роль арбитра? Ещё как-то можно было понять его, когда помощники положили ему на стол запись беседы третьего секретаря посольства СССР в Великобритании Евгения Кутузова с лондонским издателем А. Флегоном. В этой записи сообщалось, что англичанин собрался опубликовать на Западе без нашего ведома и согласия мемуары маршала Жукова, лежавшие в редакции «Нового мира» рукописи Солженицына и неизвестные вещи Андрея Платонова. Но, по утверждению Кутузова, Флегон готов был пойти на сделку. Якобы лондонский издатель мог бы от некоторых своих планов отказаться, если б ему, во-первых, хорошо заплатили и, во-вторых, предложили заключить выгодный контракт с советским объединением «Межкнига». Брежнев на этой записи оставил помету: «тт. Демичеву П.Н., Степакову В.И., Савинкину Н.И., Трапезникову С.П., Шауро В.Ф. Просьба разобраться и внести предложения» (РГАНИ, ф. 4, оп. 20, д. 387, л. 10).

Но Брежневу ли было изучать обзоры журнала «Юность» и выступать арбитром в спорах комсомольского руководства с главным редактором этого издания Борисом Полевым? И ему ли стоило реагировать на каждую скандальную публикацию Евгения Евтушенко? А для чего существовал аппарат?

К сожалению, Брежнев за несколько лет после прихода к власти так и не смог сформировать во всех отделах ЦК профессиональные коллективы, способные эффективно решать все стоявшие перед ними задачи. Возьмём Отдел пропаганды ЦК. Его, напомню, возглавлял Степаков. Замредактора «Нового мира» Алексей Кондратович привёл в своём дневнике за 1968 год рассказ сотрудницы Главлита Эмилии Проскурниной о беседе с сотрудником Международного отдела ЦК Георгием Шахназаровым. «Он [Шахназаров. – В.О.] написал какие-то две книжки или брошюры, за которые редакторы получили выговора. А ему хоть бы хны: он пишет речи и доклады для руководства. Так вот этот Шахназаров где-то выпивал со Степаковым. Этот последний любит выпить. Даже нос у него красный. Во время выпивки Шахназаров спросил Степакова: “Ну почему в вашем отделе такие дураки?” И Степаков ответил просто и ясно: “Только такие в наше время и нужны”. И вот ответ – чистая правда».

Кто попадал в этот отдел пропаганды ЦК? В основном одни запретители и перестраховщики. Скажем, инструктор ЦК Владимир Ерёменко требовал от редакции журнала «Новый мир» перекрыть кислород всем авторам, кто в 1968 году посмел подписать письмо в защиту арестованного Гинзбурга. По сути, он настаивал на отлучении от литературы Фазиля Искандера, Олега