земля была тёмной, хорошая земля. Будь тут поменьше солнца и воды побольше, тыквы можно было бы вырастить и по пятьдесят килограммов.

— Это вы ко мне? — раздалось за его спиной.

Он не сразу разобрал слова, повернулся. Перед ним стояла старуха, возрастом глубоко за шестьдесят. Всё лицо её заросло наростами проказы, нос сравнялся со скулами, глаз почти не было видно. Она говорила распухшими губами, и приходилось вдумываться в те звуки, что она произносила, чтобы понять смысл.

— А вы бабушка Павлова?

— Павлова, Павлова я.

— Я к вам.

— Постоялец? — шепелявила бабка.

— Постоялец, постоялец, — понял это слово Горохов. — Мне Ёзге вас посоветовала.

— А, карлица эта, ну, дай ей Бог здоровья.

— Карлица? — кажется, он опять её плохо понимал.

— Ну, маленькая, маленькая, — старуха показала рукой, что речь идёт о невысоком человеке.

— Да-да, она, — согласился Горохов. — Маленькая. Она сказал, что вы сдаёте койки по пять копеек за ночь.

— Сдаю, сдаю, — кивала бабка. — Сейчас постояльцев больше нет, выберешь любую. Только вот кондиционера у меня нет.

«Класс, днём на улице за пятьдесят пять переваливает. Как она тут без кондиционера выживает?»

— Ну, ладно, — произнёс он, — я привычный.

— Привычный, значит, не городской? Степняк, значит? — шепелявит бабка.

— Степняк, степняк, — усмехается геодезист.

Зря он расхвастался, знал бы — так молчал бы.

— А звать-то тебя как, сынок? — поинтересовалась старуха.

— Андреем, бабушка.

— Андрюша, сынок, попрошу тебя о деле… Больше попросить мне некого…

«Начинается».

— Раз ты степняк, то для тебя это дело лёгкое, сделаешь?

— А что за дело, бабушка?

— Сеть на саранчу мне нужно поставить. Раз ты из степи, то сможешь. Для степняка то дело лёгкое.

— Смогу бабушка, смогу, только мне карта нужна, а то поставлю ещё на чужой участок. Барханы-то одинаковые все. Карта есть у тебя? А то потом придётся объясняться с соседями.

— А у нас тут всё на столбах. Найдёшь столб сто шестой — это мой, ставь сетку в сотне метров от столба на любое место. То вся моя пустыня будет.

— Ну, хорошо. А далеко идти?

— Нет, два километра, чуть больше, — сообщила старуха.

— Два километра! — воскликнул Горохов. — Бабушка, так это немало, по барханам же. Я думал, рядом у тебя участок.

— А я с тебя плату за эту ночь не возьму, — стала уговаривать бабка, — и ещё завтра свежим паштетом угощу. Бесплатно.

— Так утром мне ещё сходить и снять сеть нужно будет?

— Так утром по холодку чего не пройтись-то? — рассуждала старуха. — Затемно тебя разбужу и сходишь.

Горохов молчал.

— Сходи, сынок, — просит бабка, — сама бы сходила, да колени сохнут, ногу не разогнуть.

«Врёт, хитрая старуха, может, от проказы суставы сначала в пальцах, а потом и во всём теле начинают разрушаться».

Отказываться теперь было неудобно. Хорошо, что он взял целую флягу воды и ещё много воды выпил. Хоть ещё и печёт, но жара уже спадает.

— Ладно, бабушка, — произнёс он, — где твоя сеть?

Кофр с шестью полутораметровыми пластиковыми штангами и рулоном тонкой, мелкой сетки длиной метров сто и шириной в метр. Всего пять килограммов. Он закинул его на плечо:

— Ну, куда идти-то?

— Идёшь, идёшь вдоль труб от опреснителя по дороге к озеру. — Бабка вывела его к дороге. — Идёшь ровно километр. А как пройдёшь, так возьмёшь тридцать градусов южнее. Ещё километр пройдёшь, ну, может, чуть побольше, там найдёшь мой столб. Запомни — сто шестой. Ты не заблудишься, там везде столбы. Мой участок…

— Сто шестой, понял я, — сказал Горохов.

Она ещё что-то шепелявила, но он её уже не слушал, пошёл по дороге на восток, к озеру. Быстрее начнёшь — быстрее закончишь.

Плюс пятьдесят один. Солнце почти в зените. Уже, конечно, покатилось на запад, но ещё высоко. Терпеть можно, но нельзя давать ему попадать на отрытые участки кожи. Горохов закутался в одежду, плеснул себе за шиворот пару капель воды. Лучше жара, чем ожоги. Ещё бы часик-другой посидеть в тени под кондиционером, но он ушёл из «Столовой» из-за Людмилы. Честно говоря, уж лучше ожоги, чем такая опасная баба, как эта Людмила.

Горохов, двенадцать лет назад связался с одной такой же. В такой же далёкой от цивилизации дыре нашёл себе проблему. Только та была брюнеткой. Сначала тайком бегала к нему на свидания, говорила про любовь, а потом предложила убить мужа и его брата. Муж и брат заправляли в городе, имели хороший доход на полыни и саранче. Геодезист в те времена был ещё молодой и глупый, но даже тогда он понимал, что его хотят использовать. Он отказался от такой работёнки, а бабёнка не сдалась и решила пожаловаться на него мужу, мол, это он, Горохов, подбивал её завалить мужа и занять его место. Муж, его брат и ещё один человек пришли к нему. Короче, он тогда с двумя пулевыми ранениям ушёл в степь. И там, свалившись от кровопотери на бархан, ночью был укушен пауком. Как тогда выжил — он до сих пор понять не мог. В результате та смуглая красотка получила своё. Вскоре вышла замуж. Так как прежнего мужа он всё-таки застрелил. А Горохов получил месяц госпиталей и… выговор нанимателя за сорванную работу.

Тот случай он вспоминал с горечью и досадой. Морщился, как от чего-то мерзкого. Понятное дело, кому приятно вспоминать свою откровенную глупость и свой самый яркий позор? Хорошо, что об этом случае почти никто ничего не знал. И теперь он был рад, что отвязался от Людмилы. Пусть она так и осталась сидеть недовольная в «Столовой». Ничего, посидит, а на её недовольство ему плевать. Да будь она хоть трижды красавицей, он с ней никаких дел иметь не будет. Ни любовных, ни денежных.

Так размышляя, Горохов прошёл километр по жаре, не встретив ни единой души на дороге. Остановившись, взглянул на компас, взял направление восток-восток-юг, сошёл с дороги и пошёл вдоль невысоких барханов.

Нельзя отвлекаться, нельзя задумываться, когда уходишь в степь. Ни на секунду нельзя, даже если эта степь — соседний с городом низенький бархан. Тут уже может поджидать опасность. А он от жары, наверное, или от недосыпа совсем потерял бдительность.

И вздрогнул, когда с шумом и раздражённым криком, с хлопаньем крыльев из тени бархана рванул на восток здоровенный козодой — самая большая из летающих и самая вкусная птица в степи. Куда там дрофе. Горохов посмотрел ему вслед, даже поднял обрез, но это так, для вида. Птица была уже далеко. Мог бы сегодня отужинать по-королевски, но проспал удачу.

Он вздохнул, стянул с лица респиратор, потёр подбородок, поправил