цепкий. Не такие, как беженцы. Не напуганные. Такие, которые знают, чего хотят.

Том выругался сквозь зубы.

Потом вспомнил слова Евы, сказанные ещё вначале эпидемии.

"Запомни, Том. Мёртвые — предсказуемы. А живые — они хитрые, голодные и хуже любой заразы."

И всё же у Тома внутри что-то кольнуло.

Он слез с капота, подошёл к седану и тихо постучал по крыше.

Ева открыла глаза мгновенно. Без паники. Взгляд — острый.

— Люди, пятнадцать. Есть дети. Один с оружием. Идут прямо сюда.

Она поднялась, подошла ближе, вытащила бинокль.

Молчание длилось, пока она смотрела.

Потом тихо сказала:

— Живые — хуже мёртвых. У мёртвых нет намерений. А у этих могут быть.

Сет подошёл, взглянул через плечо:

— Но там же дети… Один совсем маленький…

— Мы тоже с ребёнком, Сет. — Ева бросила взгляд на заднее стекло седана, где Алекс всё ещё спал, не зная, что мир вокруг — ад. — Их пятнадцать. Если хоть двое из них решат, что еда — это мы, или машины — это их билет… всё. Не будем играть в героев. Мы не помогаем. Мы уходим.

Том кивнул. Он не спорил. Он знал: если Ева говорит «уходим», значит, уже слишком поздно для «подождём».

Они молча забрались в машины.

Полицейский седан Евы завёлся с глухим рыком, будто и он понимал: тянуть нельзя.

Сет с Томом и Алексом в джипе — следом.

Колонна свернула с площадки и ушла прочь, вглубь дороги.

На заднем сиденье Алекс пошевелился, пробормотал что-то детское, непонятное, и снова уткнулся в плед.

Пальмонт был дальше по шоссе. Никакой гарантии, что он жив.

Ева вглядывалась в дорогу, пальцы сжимали руль. Только Том и Алекс ещё напоминали ей, что она жива. Все остальные — просто имена, голоса, груз. С остальными — стена.

И всё чаще ей казалось:

Стены выживают. Люди — нет.

А в зеркале заднего вида пыльное поле пустело. И на фоне заката медленно отдалялась группа.

Глава 27. В Пальмонте теперь ветер пишет имена

Дорога, ведущая к Пальмонту, с каждой милей становилась тяжелее — не по асфальту, по памяти. Они ехали медленно.

Слева и справа стояли машины.Брошенные. Открытые.

Сломанные. Некоторые — с детскими креслами внутри. У одной из машин был капот приоткрыт, изнутри торчали обрывки проводов, будто сердце кому-то вырвали, а тело бросили.

Полицейский седан Евы шёл первым. Она смотрела через лобовое стекло и ощущала, как сердце в груди сжимается.

Открыла рацию, голос был сухим, но внутри дрожало:

—Это... это машина Сэма и Лолы. Jeep Compass, с вмятиной на двери. У них было двое детей — девочка и малыш. Я помогала Лоле при родах… — она запнулась. — Наверное, пытались уехать...

Молчание в рации.

Они проехали ещё чуть дальше.

Впереди — старый серый пикап, припаркованный криво, как будто водителя что-то заставило бросить его посреди дороги.

—Это пикап Винсента и Мари. Пожилые. Он — диабетик, она — с артритом. Я возила им лекарства год назад… Не знаю, как они вообще успели уйти. Или… попытались.

Пауза. Рядом — разбитая красная Тойота с детским рюкзачком на сиденье.

Ева замедлила ход, всматриваясь.

—Клара Дженсен. Молодая мать. Часто водила дочь ко мне на осмотр. Машина цела… дверь открыта. Бежали в спешке. Видно — бросали всё.

Сет молчал.

Том сказал глухо:

— Чёрт. Мы знали этих людей. Это всё…— он не закончил.

Ева повела машину дальше, руки сжаты на руле так, что побелели пальцы.

— Я знала их всех, Том. Почти всех. Через мои руки прошли их дети, их родители, они сами. Я зашивала, лечила, слушала… и вот теперь. Теперь это просто... список потерянных. Машины. Обломки.

В рации — короткий сигнал.

— Ева, что дальше?— спросил Том. Голос напряжённый, тихий.

Она долго молчала. Потом медленно выдохнула:

—Город мёртв. Как и все, что были до него. Но, чёрт возьми, лишь бы Ник был жив…

И вдруг — вспышка в памяти.

Они тогда стояли на кухне. Ник жарил тосты, а Ева сидела на подоконнике, босая, с чашкой кофе. У него был грязный фартук, и он напевал какую-то ерунду под нос.

— Ты когда последний раз спал, как человек? — спросила она, качая ногой.

— Когда ты в последний раз улыбалась, как человек? — парировал он, обернувшись с деревянной лопаткой в руках.

Смешной. Тёплый. Живой.

Такой… простой.

Он подошёл, поцеловал её в висок, сказал:

— Если мир рухнет — я всё равно найду тебя. Даже если придётся копать сквозь весь ад.

Она тогда только фыркнула. Слишком устала, чтобы поверить в романтику.

— Если ты всё-таки жив, Ник, — прошептала она, не включая рацию.

— Чёрт, лучше будь жив. Я прошла весь этот ад, чтобы быть с тобой.

Город был впереди. Слишком знакомый. Слишком пустой.

Гудок Сета резко вспорол воздух. Ева дёрнулась, вынырнув из прошлого, стиснула руль.

Рация затрещала:

— Ева, я глянул в бинокль. Спереди машина. Окружена мёртвыми. Их около десяти, — голос Тома был напряжённым. — Шатаются вокруг, трое уже карабкаются на капот. Стекло треснуто. Кто-то, может, ещё жив внутри. Как ты говорила — как тогда с фермерами. Помнишь?

Пауза.

Минутная. Молчание было громче слов.

Потом — голос Евы, чёткий, режущий:

— Помню. Живые — не всегда счастливчики, Том. Иногда — просто очередные жертвы в очереди. Но мы должны проверить.

Щелчок рации.

Они подъехали ближе. Ева открыла дверь седана, вышла.

Ветер тянул запах гнили с дороги.

— План такой. Том — ты пистолет берёшь и остаёшься чуть в стороне, прикрываешь. Мы с Сетом — ближний бой. Я с ножом, он с топором. Я отвлеку их сиреной, пока они разворачиваются, мы работаем быстро. Вопросы есть?

— Никаких, — бросил Сет, сжимая топор.

— Ждём сигнала, — добавил Том.

Ева кивнула. Лицо — камень. Глаза — сталь.

Нажала кнопку на панели.

Сирена взвыла, будто рассекла само небо. Мёртвые дёрнулись, затряслись, начали разворачиваться, отвлекаясь от машины.

— Пошли.

Они пошли через дорогу, как по минному полю.

Первого Ева встретила у капота.

Мужчина, в рваной одежде, с окровавленным ртом.

Саймон Хейл. Электрик. Как-то его ударило током, лечила ожоги. Теперь — гнилое лицо, перекошенное.

Она ударила в висок ножом резко, без лишних сантиментов.

— Минус один, — пробормотала. — Прости, Саймон. Долго держался.

Сет рубанул следующего — в шею, наполовину. Мертвец завалился.

Кровь потекла чёрной жижей.