сувениров и купила сине-желтое блюдо и магнит на холодильник. Вернувшись из Живерни, после того как она постояла на японском мостике и увидела глицинии с кувшинками, моя мама позволила себе жить свободно, без строгих правил. Непричесанный сад Моне разительно отличался от его картин. Таким его сделало время.

Моне сказал когда-то: «По-моему, истинную цену предметам придает только окружающая их атмосфера». Я хотела бы быть таким писателем, который улавливает соприкасающуюся с миром атмосферу, раз уж я не могу описать его сам. Если я не могу рассказать мамину историю, то хочу передать ее атмосферу.

* * *

Я вернулась в сад Моне через много лет после маминого визита туда благодаря короткометражной ленте Джа’Товии Гэри «Живерни I (Величественная негритянка)». Героиня этого фильма, снятого летом 2016 года, – молодая чернокожая женщина по имени Гэри, в своем ярком платье сливающаяся с пышной зеленью и многокрасочным садом Живерни. В начале фильма она лежит обнаженная и фон подчеркивает ее красоту. Сцены с ней в этом оазисе прерываются видеозаписью, сделанной Даймонд Рейнольдс, подругой Филандо Кастиля, 6 июля 2016 года в Миннесоте, в первые мгновения после того, как офицер полиции его застрелил. Далее эпизод с Моне, который пишет картины в своем саду, сопоставляется с речью убитого лидера партии «Черные пантеры» Фреда Хэмптона под ремикс песни Луи Армстронга «Жизнь в розовом цвете» («La vie en rose», 1950).

Что за привилегия – сидеть в уютном саду среди цветущих растений и рисовать кувшинки, в то время как мир охвачен огнем? Что за надобность такая? Эти вопросы остаются без ответа – или ответа на них нет, – однако Гэри не увиливает от внимательных взглядов.

Кульминация фильма – когда Гэри бежит по зеленым лужайкам и, стоя на японском мостике, том самом, по которому прошлась моя мама, кричит, выражая протест. Гэри посетила арт-резиденцию во Франции и стояла на том же самом месте, у пруда Моне.

«Бывают моменты, когда ты очень уязвима, – сказала Гэри о своем трудном периоде в Живерни, в месте, выстроенном на роскошной иллюзии покоя и невинности. – Всё, что меня окружало, было уникальным опытом, который заставил меня считаться со своим телом и самоопределением себя не только как женщины и человека с черной кожей, но и как художницы».

9 сентября

Прошло три месяца с тех пор, как я узнала, что моим отцом был гонщик-еврей. Впустить так глубоко в свою жизнь нового отца – как заново родиться. Выходит, я ребенок. Но забота о матери требовала от меня еще и большой зрелости. Таким образом, я была очень маленькой и очень старой одновременно – престарелым младенцем. В больнице я слышала, как администратор выдвигает и задвигает ящики стола. Где-то стучал молоток. Под длинным металлическим столом скрипнули колесики кресла. Ходила туда-сюда уборщица с пульверизатором. Шаги удалились, закрылась дверь, за дверью засмеялись.

Сегодня волонтером, развозившим на тележке сок и печенье, оказалась женщина-азиатка, очень ласковая с моей мамой, прямо как святая. Она предложила маме блестящую шапочку, чтобы мама лучше выглядела. «Когда-то мы были маленькие, а наши мамы – большие и сильные. Теперь… – сказала она мне и очертила в воздухе огромную луну, – круг заботы замкнулся».

Мало кто так охотно вступает в контакт с незнакомцами, как моя мама. Если дружба – это марафон, то ей больше нравятся спринтерские дистанции в отношениях. Сегодня она оставила меня и придвинулась поближе к одиноко сидевшей в углу женщине ее лет, лысой, с голым лицом, если не считать эффектно выведенных на веках крутых черных стрелок. Вскоре эта дама была покорена, и они уже вместе смеялись и перешучивались с молодым человеком, который только что мрачно мусолил крестик у себя на шее. «Что вас так развеселило?» – с улыбкой спросила я. Они захихикали еще больше.

«Ну дает ваша мама! – сказала женщина спустя несколько минут. – Просто прелесть!»

Иногда я слышала ее разговоры в приемной. С ходу заданный вопрос: «А что у вас?» – похоже, никого не смущал.

Рак поджелудочной.

Лейкемия.

Рак мозга.

Женщинам, с которыми она сближалась, становилось легче, оттого что кто-то проявил интерес к ним самим и к их состоянию, им хотелось избавиться от ощущения одиночества в своей болезни. Они обсуждали, как «вернутся домой», делились советами, как залечить рубцы и волдыри после лучевой терапии. Мама доставала из сумочки гигиенические салфетки. В такие минуты она казалась прирожденной утешительницей, внимательно слушающей и сочувственно кивающей. Ее обычная воинственность исчезала за чувством деликатного взаимодействия. Она была готова всеми силами защищать других людей. Я видела, что она переживала за этих женщин, за себя саму, за всё и всех в приемном покое.

Та мама в моей голове, которая наотрез отказывалась отвечать на интимные вопросы своей дочери, совсем не походила на открытого и общительного человека, предлагавшего собеседницам жевательную резинку с корицей в придачу к безграничной заботе.

нежелательное

Курс противоракового лечения, включавший шесть недель лучевой терапии, подходил к концу. Врачи и технические специалисты сделали всё возможное, чтобы остановить распространение раковых клеток и образование метастазов. Но сегодня онкогеронтолог взяла меня за локоть и отвела в сторонку. Пока мама оставалась в приемной, она хотела поговорить со мной наедине.

У нее в кабинете уже находились два ординатора – одна сидела, другая стояла. После нескольких предварительных вопросов доктор спросила, не замечала ли я каких-либо изменений в маминой памяти. Чего-нибудь нежелательного? Она сочувственно покачала головой, а я подумала о том, как после первой операции мама оставила дверь своей палаты открытой, ожидая прихода дочери; как она взглянула на меня, когда я вошла, сказала: «Привет, дочка», познакомила меня с соседкой – и попросила оставить дверь открытой для ее дочери.

«Да вроде нет», – ответила я.

Переглянувшись с коллегами, доктор спросила, не было ли каких-нибудь явных «случаев провалов в памяти».

Я подумала о наших с мамой недавних беседах, когда разговор шел по кругу, не спеша, но завораживающе, как чемоданы на багажной ленте в аэропорту; подумала о том, как редко выплывали нужные нам чемоданы.

«Нет. То есть не больше, чем обычно», – сказала я с усмешкой.

Моя ирония не вызвала отклика. Та ординатор, что стояла, опустила взгляд и переступила с ноги на ногу.

Я пояснила, что у мамы память всегда была девичья, ненадежная. Мама – человек неорганизованный. «Она никогда не могла уследить за всем сразу».

Я подумала обо всех неточностях в последнее время, которые я предпочитала списывать на ее новую манеру разговора; о ее потрясающей способности увиливать от ответов, о когнитивной