за «услуги». Потому что он сказал: «Ещё два — и хватит». Потому что я думала, что смогу… — она полуулыбнулась, — «помогать тем, кому хуже», предупредив через куклы. Я знаю вас лучше, чем вы знаете себя, — это она уже сказала мне. — И всё равно… — губы дрогнули, — сторож умер. Не от моих рук. Но от моей нитки — тоже.

Она знала, что виновата. Не юридически — по человеческой скобе. На её пальцах был индиго, но на ладони — пот.

— Я не прошу прощения, — сказала Тесс, — я прошу… — она поискала слово, которого нет в словарях, — выхода.

Де Винтер наконец заговорил так, как говорит человек, который умеет давать не только удары, но и сроки.

— Выходы бывают двух типов, — сказал он, глядя не на меня, на неё. — Чистый — в протокол. Грязный — в бег. Бег — непродуктивен. Мы вас найдём. Протокол — означает: вы — свидетель. Кооперация. Охрана. Изоляция. Да, — он поднял руку, пресёк её бледное «нет», — не тюрьма. Комната. С ключом снаружи. Но — живая. И мать — под наблюдением клиники. Мы закроем ваши «нитки», — он коротко кинул взгляд на куклы, — чтобы по ним не пришли.

— Он вас достанет, — спокойно ответила Тесс. — Не через дверь. Через тишину.

— Мы учимся держать и такую тишину, — сказал он. — У вас есть двое суток, — его голос стал сухим, как бумага, — чтобы прийти на Сиверный вал, семь. Или на Набережную, двадцать три — в клинику, спросить старшую сестру Марту. Она знает, как позвать меня, не стуча на весь квартал. Двое суток. Потом я — приду сам. Уже без стука.

Он положил на край столика небольшую плоскую пластинку — не бляху, знак — тот самый, что давал мне, но с одним надрезом на краю. «Разовая» — как кнопка.

— Нажмёшь — наслышат, — сказал он. — Даже через «немой». Увидишь — как.

Я вынула из сумки маленькую катушку красной нитки. Не торжественно. По‑домашнему. И — иглу.

— Вот моя «ниточка», — сказала я и улыбнулась не ей, нитке. — Здесь, у вас, слишком много чужих конечностей. Сделаем свою.

Я вдела нитку в иглу — рука не дрогнула. Пришила на внутренний край занавески у окна маленькую, почти невидимую петельку — такую, какие делают хозяйки, чтобы вешать на гвоздик «на сквозняк». Нитку оставила свисать внутрь — короткий хвостик.

— Если тебе нужно будет уйти, — сказала я, — быстро, тихо, без бумаг — потяни за эту нитку. Она порвётся легко. За окном — натянута верёвка — вот туда, — я кивнула на противоположную стену, где меж двух окон всегда провисает бельевая бель. — На ней будет крошечный узел — встань на стул, посмотри — увидишь. Он сдвинется, — у нас с Эмилем было с собой немного «инженерии» от Элмсворта: невидимая петля из тонкой стальной жилки, переброшенная заранее через подоконники — мы подготовились, не зная, найдём ли нужную комнату. — Узел — встанет под твою рамку. На него — надень петельку нитки. Всё. Дальше — не ты. «Тени» рядом, — я кивнула на улицу, — человек будет ждать у пекарни. Даже если «немой» проглотит крик, он не проглотит движение ткани.

— А если я… — Тесс провела пальцем по нитке, — если я сорвусь?

— Это и есть «выход», — ответила я. — Не в окно. В жизнь. Ты уже знаешь, что мы не ломаем двери, если есть нитка.

Она смотрела на меня, и в её взгляде я видела то, что редко вижу у сильных: облегчение от того, что не надо выбирать «сейчас — навсегда». Ей дали «сейчас — два дня». Это — человечнее.

— Я… — она вдохнула, — скажу одно. И — уйдёте, — это было условием, которое она имела право ставить в своей комнате. — Сегодня ночью — не будет дела. У «мастера» — «послешумье» после часовщика. Он не любит «звон». Но завтра — да. «Немой» любит пыль. Там, где старые листы. Не в музее. В картотеке. На Лавровой.

— Архивы картографов, — тихо сказал Февер, его пальцы уже писали. — Лавровая, шесть. Спасибо.

— Не за «спасибо», — сказала Тесс. — За «дальше».

Де Винтер уже положил на край стола визитку — нет, не бумажную, маленькую металлическую полоску, которую «видят» его. Я — катушку ниток — не как символ, как инструмент. Мы не сказали ей «мы верим». Мы её не обнимали. Это было бы неправдой.

— Тесс, — сказала я уже у двери, — не ломай больше кукол, когда тебя разрывает. Лучше пришивай.

Она кивнула. И приложила к щеке куклу — не как к ребёнку, как к старой ране, которую можно закрыть тряпицей.

Выходя, я оглянулась через плечо. В комнату лез вечер — неровным полотнищем через окно. Пыль в луче была видна. В её вихре у самой стены двигался воздух, как будто кто-то провёл ладонью по обратной стороне стены. Блик не живёт здесь — он лес, не ткань. Но его родня — межевые — всегда есть в местах, где нитки натянуты. И мне показалось, что одна из висящих на верёвке кукол на миг шевельнула руками. Не чудо. Сквозняк. Но правильный.

— Вы рискуете, — сказал де Винтер уже на улице. Его голос был не укором, констатацией. — Два дня — много.

— Для узла — мало, — ответила я. — Если тянуть резко — оборвётся. Если дать нитке лечь — держит.

Он посмотрел на меня так, как смотрят на верстак: прикидывая, сколько выдержит.

— У нас нет роскоши «держать», — сказал он. — Но я возьму ваши два дня. Потому что вы правы в одном: хороший узел — делается не зубами.

— И ещё, — добавила я, — иногда, чтобы «ловить», нужно не сеть, а нитка.

Он не улыбнулся. Но на секунду перестал быть льдом.

Вечером, вернувшись в «Тихий Корень», я поймала себя на том, что палец зудит — тот самый, которым я пришивала петельку. Я достала карты. Одну. «Справедливость». На ней — женщина с весами и мечом. Но в моей колоде у неё на тоге — вышитая крошечная кукла. Я улыбнулась. И — положила карту лицом вниз. Справедливость — не в картах.