уже мягче. — Если вы идете с нами добровольно, корона гарантирует вам защиту от нестабильного хранителя и надлежащее проведение ритуала в столице.

Каэль не шелохнулся.

Ни один мускул.

Но я почувствовала, как вокруг нас холод становится плотнее.

И вдруг поняла: вот он, мой выбор.

Не тот, большой, ночной.

Меньший.

Сейчас.

Перед двором.

Перед троном.

Перед ним.

Я шагнула вперед сама.

На полшага.

Так, чтобы выйти из-за его тени, но не уйти от нее совсем.

И посмотрела прямо на жреца.

— Передайте короне, — сказала я, — что если она еще раз пришлет людей проверять мои простыни, мою кровь или мою покорность, я лично приеду в столицу и покажу, как выглядит нестабильность, когда ее доводят до бешенства.

Тишина.

Герд у арки едва заметно опустил голову.

Нотариус открыл рот.

Жрец побледнел так, что белый мех на его плаще стал серым на фоне лица.

А потом я добавила:

— И еще. Я не вещь трона. И не ваша невеста по приказу. Сегодня ночью я остаюсь здесь. По своей воле.

Последние слова я сказала уже не жрецу.

Каэлю.

Он повернул голову совсем немного.

Белая маска в свете факелов.

И я поняла: услышал.

Очень хорошо.

Жрец резко сжал посох.

— Вы не понимаете, что говорите.

— Нет, — ответила я. — Это вы не понимаете, куда пришли.

И в тот же миг замок ударил.

Не звонком. Не трещиной.

Силой.

По северной стене прошел низкий, страшный гул, от которого у всех лошадей во внешнем дворе вздыбились гривы. Факелы качнулись. Из-под камней пошел морозный пар.

Королевские люди отшатнулись.

Нотариус выронил футляр.

Жрец побледнел окончательно.

Каэль не двинулся.

Только сказал, не повышая голоса:

— Уходите. Сейчас.

На этот раз спорить никто не стал.

Потому что даже самые самоуверенные люди трона умеют чувствовать, когда под ногами начинает дышать не политика, а настоящая бездна.

Они отступили.

Быстро.

Слишком быстро для достоинства.

И когда ворота внешнего двора захлопнулись за ними, я только тогда поняла, что руки у меня дрожат.

Не от страха.

От силы того, что только что произошло.

Он действительно встал между мной и троном.

И я только что осталась здесь не потому, что меня удержали, а потому, что сама это сказала.

Каэль медленно обернулся ко мне.

Вокруг нас двор был пуст, но замок смотрел.

Я чувствовала это по окнам, по галереям, по тишине стражи.

— Это было безрассудно, — сказал он.

— А это у нас уже общая болезнь.

— Они запомнят твои слова.

— Пусть подавятся.

На секунду мне показалось, что он сейчас скажет что-то почти мягкое.

Но вместо этого северная стена взвыла второй раз.

Намного сильнее.

И обруч на моей голове вспыхнул такой болью, что я согнулась пополам.

Каэль поймал меня раньше, чем колени ударились о камень.

И, прижимая к себе, очень тихо сказал мне в висок:

— Теперь началось по-настоящему.

Глава 17

Имя того, кто обрек королевство

Боль в обруче не прошла.

Она не вспыхнула и не угасла, как раньше, — она вошла глубже. Осталась. Как если бы кто-то тонкой раскаленной проволокой прошил мне виски и затылок, а потом медленно, очень медленно начал тянуть.

Я стиснула зубы.

Ладонь Каэля удерживала меня за талию, вторая уже легла мне на затылок — не властно, не жестко, а точно так, будто он знал, где именно я сейчас разваливаюсь и как не дать этому случиться раньше времени.

— Не здесь, — сказал он.

Я хотела ответить что-нибудь язвительное.

Не смогла.

Потому что северная стена взвыла третий раз, и вместе с этим во двор хлынуло нечто, похожее на сквозняк без воздуха. Морозная пустота. Невидимая. Но от нее у меня подкосились ноги.

Каэль подхватил меня почти на руки.

— Герд! Закрыть внутренний двор. Никого не выпускать к стене.

— Да, милорд!

— Иара, часовня.

— Уже.

Меня несли быстро.

И я ненавидела это.

Ненавидела слабость. Ненавидела, что не могу идти сама. Ненавидела, что половина замка сейчас, наверное, видит именно то, чего мне хотелось не дать никому: как невесту чудовища несут по двору, будто она уже стала частью его ночи.

Но еще сильнее я ненавидела, что, несмотря на боль, какая-то предательская часть меня успела отметить: в его руках не было ни тени насилия. Только контроль. Только необходимость. Только ярость, направленная не на меня.

Это было опасно.

Очень.

Часовня встретила нас холодным белым светом.

Каэль поставил меня на ноги только внутри, у самой стены. Я тут же вцепилась в камень ладонью, чтобы не качнуться.

Иара закрыла дверь, запечатала ее знаком на железе и резко обернулась.

— Где именно?

— Обруч, — выдохнула я. — И… как будто изнутри зовут по имени, которого я не знаю.

Они оба замерли.

— Повтори, — сказал Каэль.

— Не моим именем. Другим. Но я его понимаю, хотя не слышала раньше.

Иара побледнела.

— Это не просто трещина, — сказала она. — Это наследный отклик.

Я подняла голову.

— Переведите на человеческий.

Ответил Каэль:

— Кто-то с той стороны зовет тебя не как женщину. Как линию крови.

Меня пронзило холодом.

— Но я не их кровь. Я вообще не отсюда.

— Тело — отсюда, — сказала Иара. — И Пределу этого достаточно.

Я едва не выругалась вслух.

Вместо этого уткнулась лбом в камень и заставила себя сделать вдох.

Потом еще один.

— Хорошо, — сказала я через боль. — Тогда расскажите мне наконец то, что вы все время обходили кругами. Кто именно создал этот чудовищный порядок? Не «корона», не «род», не «древние мужчины». Имя. Мне нужно имя.

Тишина в часовне стала плотной.

Каэль смотрел на меня долго.

Потом произнес:

— Арман Вейлор.

Имя ничего мне не сказало.

И тут же сказало все.

Потому что воздух вокруг него изменился так, как меняется вокруг настоящего источника яда. Не легенды. Не символа. Конкретного человека, чьи решения пережили собственную плоть и до сих пор жрали чужие жизни.

— Кто это? — спросила я.

— Первый король объединенного юга, — сказала Иара. — И человек, который понял, что север нельзя победить в войне, но можно подчинить через договор.

— Через женщин.

— Да.

Каэль подошел к столу у стены, открыл один из старых кожаных футляров и достал свернутый в трубку пожелтевший лист.

Развернул на камне.

Даже отсюда, сквозь боль, я увидела старую карту: юг, северные пределы, черная линия стены, метки старых родов и, в самом центре, знак короны, пронзенной зимним шипом.

— Арман Вейлор не придумал Предел, — сказал Каэль. — Он придумал, как сделать его выгодным. До него северные дома сами выбирали, кого и как связывать с удержанием. Иногда