надёжное место, если не брать в расчёт семейство мышей, которое там проживало как у Христа за пазухой.

В жёлтой коробке из-под конфет “Пьяная вишня” с осоловелой синицей на крышке Аня хранила открытки с видами советских ботанических садов. Коллекция пополнялась при каждой возможности на карманные сбережения (дотошливая совесть ловит на́ слове, помахивая трёшкой из кармана маминого пальто, отправленного на лето в глубь гардероба). Целью коллекции было составить возможно более полное представление о том, как должен быть устроен Идеальный Сад, который Аня тайно создавала в своём воображении. И если устройство Батумского или Никитского не было самым убедительным приближением к идеалу, то потому лишь, что из других, достоверно существовавших, то есть подтверждённых семейным фотоальбомом, с ними соперничала Индонезия. Но о ландшафтах столь отдалённых думать всерьёз было бессмысленно, а точнее, нецелесообразно, тогда как сады, изученные по открыткам, могли быть доступны хотя бы теоретически.

Десятилетней девочке было ещё невдомёк, что умозрительный сад, окружённый со всех сторон тёплым морем, – это пока не осознанная попытка вернуть утраченный Рай: неодолимый импульс, определяющий склонность личности к творчеству. Взращённый целиком, сразу во всех подробностях, до привиденьица веточки, вдруг обернувшейся палочником, Сад отличался той жизнеспособной в каждой детали цельностью, которая доступна только детскому дару вымысла. С возрастом он лишь оттенялся подлинными впечатлениями – бледными репликами фантазий, опередивших опыт.

Из маминых историй особенно ей нравилась одна, про земляничное дерево с дурманящими плодами, которое нетрудно распознать по змеиной привычке сбрасывать с шуршанием кору, – в народе его за это прозвали бесстыдницей. В английском то же деревце носит название cutlove, рождённое простодушной легендой, как если бы отражение мифа о Дафне было истолковано, с утратами, старым зеркалом.

Вытяжка из цветков земляничника, собранных в кисти белых кувшинчиков или крохотных фонарей, считалась в Средневековье действенным противоядием. Крепким отваром из листьев лечили чуму: вряд ли с большим успехом, но сильных антисептических свойств растения это не отменяет. В начале времён оно, ещё безымянное, приютило в кроне умирающую птицу, и, как нередко бывает, само не заметило, как влюбилось. Птичка, окрепнув, вернулась к себе, в сад на высокой горе, а деревцо, поднатужившись, вырвало из земли корни и поспешило следом. Карабкаться по склону под палящим солнцем было трудно, и, когда кора, вздувшись от ожогов волдырями, стала облезать, дерево опомнилось и решило: хватит. Насильно мило не будешь. Cut love. С тех пор оно так и растёт на скалистых склонах, вечнозелёное и цветущее на протяжении всего года, и плодоносит до самого Рождества.

7

По прибытии в лагерь выяснилось, что расположен он хоть и на самом морском берегу, но посреди голой степи. На дальнем отшибе, за брошенной площадкой для волейбола, где ветер гонял от скуки ржавые мячи перекати-поля, пустошь граничила с авиачастью. Военные самолёты, как чайки, всегда готовые к взлёту, смотрели в одном направлении, вглядываясь в горизонт. Ночью по кромке моря скользили лучи пограничных прожекторов. О ведомственной принадлежности лагеря напоминал ненавязчиво бронзовый бюстик основателя ВЧК. В самом младшем отряде числился однофамильный пионер с инициалами Ф.Ф. В этих местах солнце садилось за море – лагерь был разбит в окрестностях города Саки. Вполне вероятно, что где-то поблизости недоверчивая Томирис, царица Сакская, прекрасная жестокая владычица степей, обезглавила в VI веке до нашей эры персидского царя Кира.

Вдоль пыльной, прямой как струнка дороги, протянутой из ниоткуда к воротам лагеря, выстроились в две шеренги пирамидальные тополя. Молоденькие кипарисы и стайки акаций изображали подобие парка. Кусты в ярко-жёлтых мелких цветах почти не имели запаха. Деревья с поникшими гроздьями белых и покрупнее благоухали мучительно, так что хотелось плакать. Цветки у тех и других были похожи на мотыльков, прятавших в шёлковых недрах упругую сахарную сердцевинку.

Номинальную скудость лагерной флоры с лихвой возмещало разнообразие сортовых роз. В полдень от их загущённого зноем запаха тяжко ныли виски. Ане казалось, что она видит, как душное масло, дрожа, испаряется в воздух, преобразуя его в плотную, непроницаемую для сквозняка субстанцию. Но, как всегда, от всех бед Аню спасало море – часы палящего зноя было приятно пережидать, лёжа в тени на песке под пляжным навесом. Песок в этой части западного побережья был образован по большей части россыпью крохотных, с лунку на ногте, спиральных раковин. Преобладали коричневатые, твёрдые и ребристые, в форме длинного конуса. Гладкие и каплевидные, отлитые из молочно-лилового перламутра, нужно было выискивать. Эти легко прокалывались иголкой для вышивания, и набранное ожерелье напоминало нитку мелкого жемчуга.

Склонность к уединённым занятиям не встретила понимания в коллективе: к началу второй недели, с формулировкой “единоличница”, Анин отряд объявил ей бойкот.

8

Что до пионерской лагерной романтики, обряды её, как и в школе, давно уже выродились в формальность, обычный повод для лёгкого иронического раздражения, за исключением одного, выпадавшего на конец первой смены, 22 июня, когда утренний горн – Подъём! Подъём! Кто спит, того убьём! – вспарывал сонную пустоту не в половине восьмого, а затемно, около четырёх. Еле успев застегнуть сандалии и повязать кое-как мятые галстуки, сонные постояльцы высыпа́ли из корпусов и под мощный раскат Александровского многоголосья с зажжёнными факелами и замирающими сердцами маршировали к морю пускать по волнам горящие кипарисовые венки, перевитые чёрными лентами с клятвой-девизом Никто не забыт. Ничто не забыто.

ДАДИМ! ОТПОР ДУШИ! ТЕЛЯМ!

ВСЕХ ПЛА! МЕННЫХ ИДЕЙ!

Вливаясь всем существом в этот трагический хор и без оглядки, по-детски вторя его обречённой решимости, Аня, забыв о себе, плакала от обжигающей горечи, смешанной с гордостью и восторгом, так искренне и светло, как бывает только во сне.

Бесстыдница в то лето ей не повстречалась.

Осенью “вторая” бабушка Наталья, с некоторых пор предпочитавшая лету у моря одинокий бархатный сезон в Кисловодске, привезла из отпуска неизвестные фрукты – овальные, тёмно-зелёные, с травяной кисло-сладкой мякотью, пахнущей земляникой и немножечко ананасом. Есть их нужно было кофейной ложкой, как сваренное всмятку яйцо. Такая совокупность необычных свойств внушила Ане уверенность в том, что это и есть плоды мифического земляничного дерева, попросту называемого иначе людьми, не посвящёнными в его тайну.

9

В обычные дни рыбный душок, витавший у двери в квартиру, бывал безо всяких примесей. Происхождение он имел, без сомнения, кулинарное, и что бы ни стряпала медноволосая Лизавета – чаще всего это были блины, – всегда получался один и тот же. Через дверную щель из её колдовской берлоги медленно текло зеленоватое мутное сияние. Она самозабвенно размножала комнатные цветы, и если бы не губительная для фотосинтеза тьма коридора, разведённые ею джунгли сами собой расползлись