Уже получив свою сдачу на кассе, в застёгнутом на все пуговицы пальто она заспешила к стеклянным дверям, когда за спиной завыла сирена:

– Милиция! Позовите милицию! Я поймала воровку! У неё сахар в штанах! – и цепкие когти схватили Аню за шиворот.

Когтями и сиреной была оснащена женщина-контролёр, дежурившая у касс. Инстинкт безоговорочно настаивал на побеге, но на призыв Сирены уже подоспел Капитан в форме цвета маренго, и они вдвоём поволокли преступницу к двери с табличкой “Вход воспрещён”.

За дверью оказался коридор и другие двери с разными табличками. В “Служебном помещении”, куда её доставили, царствовал зловещий полумрак. Вечерние окна забраны были решётками “солнышко”, а вместо стульев стояли секции откидных, как в кинотеатре, кресел. Ещё был письменный стол с включённой настольной лампой. Ткнув пальцем в кресла перед столом, гражданин начальник скомандовал “сидеть!” и сам уселся напротив писать протокол.

– Тэээк… На учёте в детской комнате милиции состоим? Год рождения? Фамилия родителей? Номер школы? Класс?

Ужас захлестнул Аню с головой, как чёрная холодная вода. Выдать отца она не имела права даже под пытками. Самое страшное в жизни – если ему сообщат на работу и у него из-за Ани будут служебные неприятности. Или, не дай боже, строгий выговор по партийной линии! И ему придётся подавать в отставку.

Аня стиснула зубы и приготовилась к обороне. Злая Сирена, очень похожая на ассистентку цирка, уволенную в запас, отправилась на поиски главного товароведа, чтобы поскорее собрать подписи на обвинительном заключении. Перед мысленным взором уже пронеслись, как чёрно-белый киножурнал, подвиги всех пионеров-героев, когда привели недостающего третьего члена суда. Сквозь пелену беззвучных рыданий Аня различила высокую женщину в белом халате с модной стрижкой-каре. У товароведа были умные, красиво подведённые глаза, чистые подстриженные ногти и голос Анны Герман. Она велела Ане успокоиться и внимательно выслушала её спотыкливые показания.

– Что же ты плачешь, раз ничего не украла? Сверим сейчас номера серий по накладной и всё выясним.

И, захватив рафинад, вышла из помещения.

Страх слегка попятился, но не отступил. Вдруг в накладной ошибка? – подкрался он с другого конца. Мало ли случается злосчастных совпадений? Вдруг отцу на работу всё равно сообщат? Или всё равно поставят на учёт в целях профилактики дальнейших правонарушений?

Сирена упёрла в бока свои серебристые когти с блёстками и, оскалив клыки, запачканные помадой, встала у двери, пока Капитан продолжал допрос, тошнотворно растягивая слова:

– Кэ-аэк фамиилиэ рэ-аэдиителей, я спрэ-аэшеээваю… нэ-эмер шкэ-элы… нэа уч-эээте состээиим…

Аня молчала, до боли сжав подлокотники кресла. Женщина всё не шла и не шла. Ожидание делалось страстным, томительным, как в кино, ближе к концу картины, когда судьба героя висит на волоске, который вот-вот порвё…

– Серии не совпадают, сахар не наш, – прервал её горькие мысли знакомый красивый голос. – А ты не реви! Не виновата – так и скажи. Никто тебя здесь не съест.

– Да как же это так!.. – заголосила зубастая Сирена, у которой вырвали из пасти законную добычу. – Я же своими глазами!.. Я же своими глазами видела, как она воровала!..

– Зин, ты бы лучше пошла товар приняла. Там молоко в стекле привезли, а грузчики в стельку, всё перебьют к чёртовой бабушке, – в голосе главного товароведа чувствовалась усталость. – А ты бери свой сахар и беги домой. Тебя уже, наверно, потеряли.

В дом она влетела, на несколько секунд опередив отца, ждавшего лифта внизу в вестибюле, а маме сказала, что просто очередь за сметаной была в этот раз очень длинная.

3

Хотя её невиновность получила неопровержимые доказательства, Ане почему-то всё равно было очень стыдно. Не по какой-то конкретной причине – стыдно вообще. Угрызения совести были обычным, как бормотание радиоточки, настроенной на “Маяк”, фоном Аниной внутренней жизни. Она, как-никак, уже разменяла первый десяток, и много чего скопилось за прожитые годы в её душе, о чём невозможно было забыть или признаться маме, не говоря об отце. Иногда ей казалось, что вся её жизнь чуть ли не целиком состоит из позорных мучительных эпизодов, жгучих, как непогашенные угли. Горючие, они теснились ниже горла, привычно припекая изнутри, и ноющий хронический ожог стихал ненадолго, только когда, оставшись дома одна и свернувшись калачиком в кресле, Аня читала книжку. Или когда ей случалось выплакаться – хорошенько, до самого дна. Или с облегчением вынырнуть из кошмара, проснувшись в своей постели. Или каким-то чудом найти логический выход из безнадёжных, казалось бы, обстоятельств.

Тот самый большой “Гастроном”, целиком занимавший угол тридцатого дома по Кутузовскому проспекту, с обеих сторон заканчивался арками, ведущими во двор. Одна выходила к проезжей части, другая к безымянному бульварчику в пышных кустах сирени, после которого тротуар поворачивал к выходу из метро. За развесными товарами – сливочным маслом, к примеру, – приходилось отстаивать в трёх очередях. Сперва в самой долгой, “завесить” и получить клочок обёрточной бумаги с нацарапанной карандашом суммой к оплате. Потом выбрать хвост покороче в одну из разбросанных по торговому залу касс. И, наконец, прибиться к самой короткой и быстрой очереди “на отпуск”.

“Ишь какие умники” вроде Ани прибегали к простой уловке: пробьёшь в кассе чек, скажем, на триста пятьдесят граммов, посчитав в уме стоимость, и отправляешься сразу “на отпуск”. Издёрганная продавщица, понятное дело, злится – ровно триста пятьдесят пробитых граммов сливочного масла суровой ниткой на глаз попробуй отрежь. Но делать-то нечего, деньги уплачены, так что, примерившись, отрезает, стараясь чуть-чуть с избытком. За лишние граммы берёт доплату монетками, которые сдаст после закрытия в кассу, выбив чек на скопившуюся за день сумму и не позабыв о собственном интересе.

Ясно, что таких самоуправцев, желающих выкроить время для личных нужд за счёт нарушения правил торговли, хватало без Ани. Собранные продавщицей монетки складывались под весы, искушая соблазном лёгкой наживы, и как-то раз Аня не удержалась. Для взрослой руки щель под весами была узковата, а детская с лёгкостью проскользнула. Главное было не жадничать, чтобы с тем же проворством выскользнуть, не застряв.

Улов оказался ни мал ни велик: две белые монетки по двадцать копеек, две по пятнадцать и три медяка – но в ту же секунду непоправимость только что совершённого рухнула на Аню, как скобка мышеловки.

Что теперь делать? Вернуть? Убежать? Лучше всего было подбросить деньги на прежнее место, но очередь успела продвинуться, и вернуть незаметно уже бы не вышло, так что, вопреки самым честным побуждениям, Ане пришлось смываться. Однажды преступив закон, ты довольно быстро скатываешься по наклонной. Одно преступление неотвратимо влечёт за собой