коре дерева нечто странное — глубокие борозды, будто кто-то яростно скрёб по стволу когтями, снова и снова, на одной и той же высоте, пока древесина не превратилась в кровоточащее месиво чёрных щепок.

Я провёл пальцами по одной из царапин, и магическое зрение тут же выхватило образ — короткий, рваный, будто вспышка чужой памяти, застрявшая в самой ткани этого места.

Маленькая девочка, лет семи, бежит между деревьями, зовя мать. Останавливается у ствола, царапает кору ногтями до крови, потому что где-то там, за корой, ей чудится тень знакомой фигуры. Тень исчезает. Девочка плачет, оседая на землю, обхватывая колени руками.

Видение оборвалось так же резко, как и началось, оставив меня стоять на подгибающихся ногах, с колотящимся сердцем и абсолютно ясным пониманием того, с чем я имею дело.

— Твою ж мать, — выдохнул я, и тут же поморщился от собственной формулировки. — В прямом смысле, получается.

Логика начала складываться, как паззл из кусков, которые я собирал ещё на чердаке, сам того не осознавая. Пентаграмма. Ритуал. Оловянная фигурка рядом с фотографией матери — не игрушка, не памятная безделушка, а якорь, вместилище, к которому призрак, пожелавший бессмертия ценой чужой души, привязал себя намертво. Он не убил Анну — он поселился в ней, извратил её маленькое тело в нечто чудовищное, кормясь её горем, её вечным, бесконечным поиском матери, которую она никогда больше не увидит.

— Урод! — сквозь зубы проговорил я.

Чистилище для душ, которое сама Анна создала в своих ночных кошмарах — или в которое её загнали обманом, — оказалось идеальной тюрьмой и идеальной кормушкой одновременно. Место, где детское горе никогда не иссякает, где отчаяние возобновляется с каждым новым циклом бесплодных поисков, питая нечто древнее и прожорливое, притаившееся глубоко под тонкой оболочкой человеческого сознания девочки.

— Ну и дичь, — прошептал я, качая головой. — Мало того, что тебе пришлось пережить в детстве, так ещё и превратили в вечную батарейку для какой-то потусторонней мрази. Не переживай, Анна, я это дело исправлю. Просто дай мне немного времени и… ну, скажем, чуда.

Лес начал редеть примерно через полчаса блуждания — деревья расступились, открывая поляну, в центре которой зияла яма, полная тлеющих углей без единого языка пламени. Огонь без огня, тепло без света — очередная нелепица этого места, которая, впрочем, идеально подходила под план, начавший складываться у меня в голове, пока я разглядывал восковые фигурки у подножия деревьев.

Я остановился на краю поляны, укрывшись за одним из чёрных стволов, и принялся обдумывать ситуацию с холодной, почти клинической расчётливостью, которая всегда включалась во мне в самые критические моменты — видимо, единственная польза от пяти лет постоянных экстремальных ситуаций.

Итак. У меня есть существо, представляющее собой симбиоз испуганного детского сознания и паразитического призрака, использующего это сознание как топливо. У меня есть якорь — оловянная фигурка, привязывающая призрака к телу девочки. И у меня есть яма с тлеющими, но не угасшими углями — место, которое в этом извращённом мирке явно играло роль своеобразного очага, алтаря или, возможно, просто единственного источника тепла и света на всё чистилище.

Логика подсказывала простую вещь: если этот мир построен на принципах горя и вечного повторения, то и разрушить его нужно через прямое противопоставление — сжечь якорь там, где огонь ещё сохранил хоть каплю своей изначальной, разрушительной природы.

Оставалась одна проблема: как заставить тварь, представляющую собой доведённое до предела материнское инстинкта существо, добровольно подойти достаточно близко к яме, чтобы я успел бросить туда фигурку и не получить при этом четыре ряда зубов в собственное горло.

Я присел на корточки, вслушиваясь в тишину, и в этот момент детский голос раздался снова — на этот раз намного ближе, буквально в паре десятков метров, за краем поляны.

— Мама… ты здесь? Пожалуйста, отзовись…

Я выглянул из-за ствола и увидел её.

Тварь — Анна — сидела на корточках у самого края поляны, метрах в тридцати от ямы, раскачиваясь взад-вперёд, обхватив себя длинными, покрытыми чёрной шерстью руками. Красные глаза смотрели в пустоту перед собой, а из горла вырывался тот самый детский голос, зовущий мать, — совершенно не вяжущийся с чудовищным телом, из которого он исходил.

Деформированная шарообразная голова покачивалась в такт раскачиванию тела, длинные пальцы царапали землю, оставляя глубокие борозды в мягкой, податливой почве. Время от времени существо замирало полностью, будто прислушиваясь к чему-то, доступному только ему, а потом снова начинало раскачиваться и звать, звать, звать в бесконечном, изматывающем цикле.

Я достал из сумки оловянную фигурку — маленькую, потемневшую от времени куклу, найденную рядом с фотографией на чердаке. В магическом зрении она пульсировала слабым, но отчётливым багровым светом — тем же самым, что и следы вокруг, только куда более концентрированным, будто вся мощь этого извращённого места сходилась именно в этом маленьком куске металла.

— Ладно, — прошептал я себе под нос. — План простой до безобразия. Сначала я привлекаю её внимание. Потом я убегаю к яме, как последний идиот, надеясь, что она погонится за мной, а не сожрёт меня по дороге. А потом бросаю эту хрень в угли и молюсь всем богам, в которых даже не верю, чтобы это сработало.

План действительно был идиотским. Но других у меня не было, а времени на раздумья тоже оставалось всё меньше — источник продолжал таять, и я не был уверен, сколько ещё продержусь без возможности хоть как-то восстановить ману в этом гиблом месте.

Я вышел из-за ствола, стараясь двигаться максимально плавно, без резких жестов, которые могли бы спровоцировать нападение раньше времени.

— Анна, — позвал я тихо, но достаточно отчётливо, чтобы существо услышало.

Тварь замерла мгновенно, всем телом. Голова медленно повернулась в мою сторону, красные глаза сфокусировались на моей фигуре с почти механической точностью, будто хищник, засёкший добычу после долгого ожидания.

— Тттты… — прохрипела она голосом, в котором смешались два — детский и что-то древнее, скрипучее, чужое. — Тттты пришёл…

— Пришёл, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрожал сильнее допустимого предела.

— Слушай, Анна… ты ведь Анна, да? Не эта мразь внутри тебя, а настоящая ты, маленькая девочка, которая просто хочет найти маму?

Тварь замерла