дикарском языке, чего от нее жду. На нашем она говорила хуже твоего, но про те штуки, о которых ведут речи в Башенном холме[21], догадалась. Мы вполне друг друга поняли.

– Все стало еще интереснее, – не останавливался эллин, – когда я поднял взгляд и увидал вторую женщину. Лица ее не разглядел. Да что лицо, когда в лунном свете блеснул нож! Я завопил, женщина скатилась с меня, а та, другая ударила. Меня не задела, но вот первую, возлежавшую со мной, полоснула по бедрам.

Эллин вздохнул и замолк, и я спросил, что было дальше.

– Ты не поверишь, но, думаю, все равно все забудешь, а потому неважно. Вторая женщина утерла клинок о лицо. – Он показал как: провел воображаемым ножом по левой щеке, потом по правой. – Слыханное ли дело?

Я ответил, что и верно неслыханное.

– Вот и я о чем. Однако на том дело не закончилось. Какой-то муж схватил вторую женщину и давай сыпать угрозами. Голос у него был как у змея. Я пытался встать, да, услышав его, перепугался насмерть. Но и это еще не все. Дальше происходило больше невероятного.

– Пока что я верю каждому твоему слову. И, наверное, даже знаю, кто был тот муж.

– Как скажешь. Зарычал лев. То есть мне так почудилось. Я огляделся и увидел человека в маске, изображавшей вроде как собачью морду. С ним была кошка. Здоровенная, нет, огромная, но вроде бы не совсем лев. Женщина, с которой я возлежал, давай орать и плакать; муж, что держал другую женщину, ту, с ножом, бухнулся ниц.

– Что было после? – спросил я, когда незнакомец снова вздохнул.

Он заговорил было дальше, но, передумав, поинтересовался:

– Латрос, у тебя вина не найдется?

Мы отыскали амфоры, из которых Урей брал вино для Митсерэу, но сосуды оказались пусты.

– Я торгую вином, – посетовал незнакомец, – а сейчас, когда мне самому хочется пить, его нет. Неделя уйдет, если попытаюсь пешком вернуться до своей лавки.

Я спросил, где его лавка, и он ответил, что у самого рынка. Мы причалили поздно, поэтому на местный рынок я еще не заглядывал.

Виноторговец спросил, не хочу ли я прилечь и поспать, и я ответил: нет, не хочу, мол, ожидаю кое-кого, кто обещал прийти и поговорить со мной. Торговец признался, что и сам спать не хочет, к тому же все еще боится оставаться один. Женщина с ножом сиганула с крыши, сказал он. Человек в маске сделал ей знак, и она спрыгнула, хотя до земли было целых четыре этажа. Так мы и просидели за разговором, хотя я был уверен, что бог лекаря не явится, пока я не останусь один. Человека зовут Агафокл, и он родом из Эллады. Он старше Муслака, пытался подольститься ко мне и говорил вкрадчиво. Думаю, лучше ему не доверять.

Бог лекаря так и не явился, в отличие от самого лекаря. Лицо его было маской скорби. Он спустился в трюм, словно бы собираясь заночевать там, однако вскоре вышел на палубу, неся ящик размером с себя. Я остановил лекаря, видя, как он с ношей собирается обратно на берег, но в ответ услышал, дескать, это личная собственность, о чем имеется документ. Лекарь показал подпись, однако прочесть ее мы не смогли. Агафокл мудро заметил, что владелец ящика должен бы знать о его содержимом. В нем пусто, отвечал лекарь, подняв затем крышку. Оказалось, кое-какая его вещь на берегу, и он собирается вернуть ее в ящик, дабы потом все это отнести назад на корабль. Мы отпустили его.

Вскоре он вернулся, освещая путь двум мужам из Кемета, крестьянам (так сказал Агафокл) с необритыми головами. Я сам спустился в трюм и принял ящик, хотя кражи опасаться не стоило. Удивился тяжести ноши; остальные говорят, что из памяти у меня все стирается, однако я помнил, с какой легкостью поднимал крышку лекарь. Я сделал то же и обнаружил внутри помятую восковую фигуру: обе руки отломались, а лицо расплющилось. Тогда я захотел поинтересоваться, кто на такое сподобился и зачем; но не стал этого делать и вернул крышку на место, спросив, куда класть ящик. Где стоишь, там и клади, ответил лекарь и опустил сверху светильник. Я напомнил ему не оставаться тут с огнем и сам поднялся на палубу.

Сейчас запишу кое-что странное. Все это правда, что бы я ни подумал потом, прочитав свиток в будущем. На крышке лекарева ящика имеются две ручки, но не снаружи, где им вроде бы место, а внутри. Фигура хваталась за них восковыми руками.

Солнце поднялось, и я записал все, что знаю, изложив одну только правду. Постараюсь поспать. Не ложился всю ночь.

Глава XX

Сабра

Восковая женщина, которую Сахусет возил в трюме, готова. Мы с Тотмактефом дивились его мастерству. Такие изваяния, объяснил Сахусет, полезны в лекарском деле: если женщина стесняется показывать, где болит, то без стыда может указать это место на кукле.

– У тебя, без сомнений, и прежде бывали подобные фигуры, – заметил Тотмактеф, – раз ты так уверенно рассуждаешь об их применении.

– Дома осталась одна, притом отличная, – сказал Сахусет, – и мне даже жаль, что я ее не прихватил. Соглашаясь отправиться в странствие, я не предполагал, что в дороге придется лечить женщин. Теперь Митсерэу и Нехтнефрет требуют внимания больше, чем все эти мужи.

– Говорят, чародеи оживляют восковых и деревянных кукол. Признаюсь, я такого не видел.

Лекарь улыбнулся:

– И не увидишь, в моем исполнении – точно.

– Но ты ведь на такое способен? Если захочешь?

– Разве я чародей, святой Тотмактеф?

– Чародей, ну, или мне так сказали.

Лекарь пожал плечами:

– Как и ты. Всё – матросские россказни. Ты не отрываешься от старых свитков, ну, или так мне сказали. Уверен, вы с Канджу больше любого на этом корабле сведущи в магии. Не хотели бы попытаться оживить мою куклу? Когда я закончу ее?

Пока они говорили, я разглядывал восковую руку женщины, которой занимался лекарь. Женщина моргнула, глянула на меня и вроде как едва заметно улыбнулась. Не знаю, что теперь думать.

* * *

Женщина, ухаживающая за мной, говорит, будто я проспал почти весь день. Ее имя Митсерэу (я только что спросил). Она юна, совсем еще девчонка. Сперва я принял ее за подругу, потом за рабыню, а оказалось, она мне жена. Вряд ли бы я взял в супруги женщину не своего племени. Может, я и не помню даже своего имени (по словам Митсерэу, память у меня