приберёт, чтоб дочь не осталась у порога нищей. По закону, как муж помрёт, а ты в вдовстве окажешься, даже если он в долгах, твоё приданое отдано будет тебе и твоим детям. Коли хочешь уберечь Марью — ещё до свадьбы записывай за ней движимое добро: бельё, сундук, серебро, корову али надел. То, что вписано в приданое писцом — непререкаемо. Ни у её отца, ни у мужа её будущего потом и слова против не будет. Только вот опись такую без главы дома не справить. Коли Степан своей руки не приложит, писец дело не заверит. Хоть ты сердце отдай — а закона другого нет.

Его голос стал глуше:

— Потому я твоё приданое и через писца справил, чтобы ни один зять, ни суд не покусились. Как бы судьба ни повернулась — твоё за тобой останется. Поэтому вот моё слово, дочь, что решишь Марье в приданое собрать, от имени моего дома, Лебедевых, справдяй, да через писца опись сделаем — как внучке, — тогда ни муж её будущий, ни отец слова супротив не скажет.

— Благодарю вас, батюшка за Марью.… — голос мой предательски дрогнул. — Простите… что прежде вас не слушала. И на свадьбе своей… дерзила, перечила… Я и не знала…

— Ты девкой была, — мягко, почти устало прервал он. — Тебе и незачем было знать. У девок так издавна ведётся — перед свадьбой все слёзы льют. То от стыдливости, то от дурости. А теперь ты и сама мать — уже не с девичьей головы судишь, а с хозяйской глядишь.

Мы вышли на крыльцо. Кучер уже подал бричку, Иван протянул руку, чтобы помочь мне забраться внутрь. И в этот миг я обернулась назад: отец стоял на пороге — глядел строго, но… по-доброму.

Я вдруг шагнула к нему — сама от себя не ожидая — и крепко обняла.

Не как девочка «батюшка, пожалей», как, наверное, не раз бывало с прежней Катериной, а уже как взрослая — с благодарностью за то, что он позаботился обо мне и теперь готов так же позаботиться о Марье.

Он сперва застыл, потом крякнул, крепко прижал меня в ответ, аж кости хрустнули, потом шумно выдохнул, шмыгнул носом и отвернулся чуть в сторону:

— Ну… ну… ступай уж. — пробормотал он с хрипотцой, растроганным голосом.

Откашлявшись, он дал нам время взобраться в бричку и добавил:

— Завтра с ранья жду. Коли за разум взялась — не оставлю без совета.

Глава 20

Несмотря на то что просидела почти всю ночь над списком дел и столбцами прихода и расхода, стоило Аксинье тронуть меня за плечо — я тотчас проснулась, будто и вовсе не спала. В доме поскрипывали половицы, звякнуло ведро о кувшин — Марья принесла воду для умывания.

— Барыня, — зашептала Аксинья, чтобы не разбудить Степана. На край стола она положила аккуратный свёрток. — Тимошка вот от вашего батюшки доставил. Велено передать в руки Екатерине Ивановне.

В горнице стоял ещё сероватый полумрак, но уже пахло свежей выпечкой и тушёной капустой. Значит, Аксинья поднялась чуть свет, чтобы пироги поставить.

Мы со Степаном ночевали порознь: он, сославшись на усталость и ломоту в костях, завалился на лавку под старый тулуп и, хрипло посапывая, ворочался до рассвета. Я же долго сидела за столом, склонившись над бумагами, пока свеча не догорела, а потом, не раздеваясь до конца, забралась под одеяло.

Любопытство толкнуло меня: я быстро встала, умылась принесённой водой. От прохлады сон как рукой сняло. Я заплела косу, натянула чистую рубаху, надела сарафан, накинула шаль и не удержавшись, потянулась к свёртку.

Он был обёрнут серой бумагой, перетянут бечёвкой, на сургуче — ясный оттиск университетской типографии. Я надрезала бечёвку ножичком, который нашла в выдвижном ящике бюро. Внутри оказался пятничный номер газеты и квитанция выписанная изящной вязью: «Подписка на Московскія Вѣдомости с октября 1815 года по декабрь 1816 года, на сумму двенадцать рублей серебром. По порученію купца второй гильдіи Ивана Алексѣевича Лебедева.» Под текстом стояла подпись писца, который принял деньги и печать университетской типографии.

В посылке лежала короткая отцовская записка на плотной бумаге:

«Катерина. Коль уж полюбила чтение листков — читай их исправно, не откладывая. Да будут в доме твоём свежия ведомости. Сие — тебе в дар от отца. И. А. Лебедев.»

Двенадцать рублей — деньги немалые: полгода содержать работницу можно, да ещё и сапоги добротные справить. Но подарок этот был тем дороже, что в нём было отцовское признание, вера, что я не только его дочь и жена купца, но и хозяйка, способная вести семейное дело. Горло перехватило от волнения и я закашлялась.

— Что там? — донёсся из полутьмы хриплый, сонный голос Степана.

Он приподнялся на локте — помятый, с взъерошенной бородой. Я подала ему записку. Он пробежал глазами, почесал затылок, крякнул и неуверенно пробормотал:

— Иван Алексеич… благодетель наш. Благодарствуем.

Он тяжело поднялся, натягивая кафтан.

К тому времени, как все собрались в столовой, Марья с Аксиньей уже накрыли на стол: ячневая каша с маслом в глиняной миске, кувшин молока, ломти пирога с капустой, квас в кружках.

Дети сидели смирно, поглядывали исподлобья — видно было, чуяли перемену, хоть никто и не произнёс ни слова. Ели молча. Даже Савелий ложку держал аккуратно, стараясь не стучать по миске. Степан ел неторопливо и основательно. Закончив трапезу, он перекрестился, отставил миску с ложкой, подождал, пока Марья потянулась убирать со стола, и повернулся к сыну:

— В пивоварню нынче подадимся. С дядькой Захарьей говорить надобно.

Иван поднялся, кивнул коротко и пошёл запрягать. Мальчишки бросились за ним следом. Когда Аксинья с Марьей унесли на кухню посуду, и горница погрузилась в тишину, Степан встал, но уходить не спешил: переминался с ноги на ногу, глядя себе под ноги, потом наконец выдохнул:

— Ты… не серчай, Катерина. Настоятель вчора верно сказал: коли торговля пивная дохода не даёт — нечего впустую держать. Добро бы к отцу твоему пойти за советом, куда деньги приложить, чтоб без убытку хозяйству.

— Отец ждёт меня поутру, — ответила я. — Поможет и словом, и советом. У него ткацкое дело…

Договорить я не успела — муж оживился, перебивая:

— И то верно, — подхватил он. — Лавку вновь открыть можно, ткани отцовы продавать — дело выгодное.

Он даже будто повеселел.