Нарастающий свист. Файнштейн прячется, захлопывает окно. Тяжёлый взрыв. Сыплются стёкла. Мимо букиниста бегут санитары со свёрнутыми носилками.

– Дальнобойный, – говорит дядя Федя. – За углом рванул, гад. Ты бы, Стёпа, закрыл свою лавочку.

– Что ты, Федя! – пугается букинист. – Сам видишь, что иному бойцу книга нужна, как письмо от невесты. А ты говоришь – закрыть. Что ты, Федя!

Дядя Федя не отвечает. Он пятится к стене и стаскивает с головы кепку. Мимо окон санитары проносят носилки. На них лежит светловолосая девушка.

– Она! – говорит дядя Федя, бросается к санитарам и хватает одного из них за руку. – Раненая? – спрашивает он быстрым шёпотом.

– Нет, не раненая, – отвечает санитар. – Убитая.

Санитары проходят.

– Убитая, – тихо повторяет дядя Федя и смотрит на букиниста. – Значит, она была здесь поблизости, Стёпа?

Букинист сидит сгорбившись и не отвечает.

– Стёпа, ты слышишь, Стёпа?

Дядя Федя бросает кепку на тротуар.

– Не смотрел бы я ни на это море, ни на солнце, Стёпа. Любила, значит, девушка – и нет её. Как ветром сдуло, Стёпа.

Букинист судорожно начинает поправлять галстук. Руки у него трясутся.

– А лейтенант? – кричит дядя Федя. – Что же будет с человеком, Стёпа?

– Ничего я не знаю, Федя, – бормочет букинист и никак не может поправить галстук. – Ты бы немного помолчал.

– Пошли до Файнштейна, – решительно говорит дядя Федя и стучит винтовкой в окно. – Пошли посоветуемся.

* * *

Комната Файнштейна. Файнштейн сидит на кровати, уставившись в пол. Букинист стоит, сгорбившись, у стола. Дядя Федя ходит по комнате и делает множество движений, выдающих его растерянность, – переворачивает пустой стакан на столе вверх дном, обрывает листья у фикуса, зажигает и гасит спички.

– Плохой выбор у смерти, я вам скажу, – говорит Файнштейн. – Вот сидит старый зубной врач без пациентов. Так осколок летит как раз мимо него и убивает красивую девушку. Вы знаете, на что она была похожа? На ветку с цветами, забрызганную росой. Да. Так сказал один наш одесский писатель о любимой женщине. Только я забыл фамилию этого писателя, дай ему бог жить и жить. Он таки неплохо сказал.

– Что же делать? – спрашивает букинист. – Завтра вечером придёт лейтенант, а на странице шестьдесят седьмой будет пусто. Что я ему скажу? Что я ему могу сказать, когда у меня руки трясутся.

– Узнает лейтенант, – говорит дядя Федя, – душа у него ссохнет. Какой с него тогда будет командир? Ослабнуть может человек. – Дядя Федя стучит прикладом о пол. – И пойдёт он на рискованное дело с разворошённым сердцем, и очень свободно, что проиграет он это дело и через то погибнут сотни морячков. Не могу я этого допустить.

– Вы безответственно шумите! – говорит Файнштейн. – Оно так и будет, как вы предсказали. Закон жизни. И вы ничего не сможете сделать.

– Я, прямо сказать, много врал, – тихо говорит дядя Федя. – Отпираться не буду. Понятно, без надобности врал, только для интересу. А теперь пришло время, чтобы соврать мне ещё раз для спасения морячков и для доблестной нашей победы.

– И чего вы только хотите? – спрашивает Файнштейн. – Я не понимаю.

– А хочу я, дорогой товарищ Файнштейн, чтобы написали мы письмо от этой девушки, как от живой, тому лейтенанту. Письмо про большую её любовь. И заложили в Пушкина на шестьдесят седьмую страницу. Придёт он завтра, прочтёт и пойдёт в бой со светлым сердцем. И победит безусловно. А потом судите меня за обман военным трибуналом. Я – весь тут. Я ответ буду нести перед всей Одессой. И оправдает меня трибунал, и лейтенант простит, и она бы простила, если бы могла про это знать. Сказала бы: «Спасибо вам за это, дядя Федя».

Голос дяди Феди дрожит.

– А знаете, – говорит Файнштейн, – вы таки молодец, товарищ Ковальчук.

– Совсем ты не дурень, Фёдор, – соглашается букинист.

– Так давайте писать. Берите ручку, бумагу.

– Ой, трудное дело! – вздыхает Файнштейн. – Что я могу написать про любовь, когда я всю жизнь возился с кариозными зубами. Лучше взять книгу с полки, потому что в каждой книге есть про любовь, и списать оттуда.

Файнштейн подходит к полке, берёт книгу, пробегает несколько страниц.

– Вот! Это будет как раз. Диктуйте мне, Степан Петрович.

Файнштейн даёт книгу букинисту, отчёркивает ногтем нужное место и садится за стол.

Букинист диктует:

– «Я думаю о тебе с такой огромной нежностью и любовью, что у меня замирает сердце. Будь спокоен. Если найдётся время, то взгляни завтра в полдень на облака над морем и подумай, что я тоже в эту минуту смотрю на них, и, может быть, тебе станет хорошо от сознания, что наши взгляды встретились, хотя мы далеко друг от друга. Прощай, родной мой».

– Вот! – говорит букинист.

– Как её звали? – спрашивает Файнштейн.

– Не знаю, – отвечает букинист. – Не надо подписи. Она же могла забыть подписаться.

* * *

Сумерки. Сгорбившийся букинист сидит на табурете. В комнате, у окна, облокотившись на подоконник, стоит Файнштейн. Дядя Федя чистит винтовку. К книжному развалу подходит мальчик с двумя лопатами, жадно смотрит на гравюры кораблей.

– Нравится? – спрашивает дядя Федя.

– Нравится, – шёпотом отвечает мальчик.

– Купить не осилишь?

– Не осилю, – также шёпотом отвечает мальчик.

– А куда же это ты, пацанчик, топаешь с двумя лопатами?

– На Ближние Мельницы. Рыть окопы.

Мальчик не отрываясь смотрит на одну из гравюр. На ней изображён красавец линейный корабль с андреевским флагом. Корабль идёт на всех парусах по штормовому морю. Букинист берёт гравюру, протягивает мальчику.

– На, бери. За лопату.

– А зачем вам лопата? Вы же старенький.

– Я тоже буду копать этой ночью рвы против танков. Бери.

Мальчик хватает гравюру, оставляет одну из лопат и, прижав гравюру к груди, убегает.

Внезапно Файнштейн отшатывается и захлопывает окно. Букинист делает вид, будто он что-то потерял, и шарит руками по земле около своего табурета. Дядя Федя встаёт. К книжному развалу подходит лейтенант.

– Пойдёте со мной на корабль, – говорит он дяде Феде. – Командир соединения согласен.

– Покорнейше благодарю, товарищ лейтенант! – хрипло отвечает дядя Федя.

Лейтенант подходит к книгам, берёт томик Пушкина, раскрывает его, достаёт записку, отходит в сторону и разворачивает её. Букинист втягивает голову в плечи. Файнштейн отходит от окна в глубину комнаты. Дядя Федя пристально следит за лейтенантом.

– Как быстро темнеет, – говорит про себя лейтенант и оглядывается.

Вой сирены. Гул самолётов. В густом сумраке, усиленном тенью акаций, загорается ослепительная ракета, сброшенная с немецкого самолёта. Она медленно опускается. Лейтенант жадно читает записку при свете ракеты. Выражение необычайной радости появляется у него на лице.

– Прочитали? – спрашивает дядя Федя.