Он опустился на колени, взял её руку, положил в свою ладонь и другой рукой нежно провёл по тыльной стороне кисти.

Она не отняла руку — но он почувствовал лёгкие подёргивания её пальцев, словно она всё же пыталась это сделать.

— Мы ещё ни разу не любили друг друга здесь, в гостиной, Эвелин. Перед открытым камином, в тепле огня. Тебе не кажется, что это досадное упущение?

Оскал, исказивший его лицо, Эвелин не понравился. Она резко выдернула руку и потянулась к своему бокалу.

— Пожалуйста, прекрати, Фридрих. Мне это не нравится.

Словно не слыша её, он снова перехватил её руку и медленно, но решительно потянул вверх — пока их лица не оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Не отводя взгляда, он забрал бокал из её другой руки и поставил на столик.

— Я хочу, чтобы ты прямо сейчас показала мне, что ты моя жена, Эвелин.

Он обнял её за талию и притянул ещё ближе.

— Фридрих, нет, я…

— Ты моя жена, — упрямо перебил он, и пальцы его принялись возиться с пуговицами на спине её платья — длинным рядом, сверху донизу.

— Фридрих, остановись! Я не хочу этого. Не сейчас. Пожалуйста!

Она просунула согнутые в локтях руки между их телами и попыталась оттолкнуть его предплечьями — но он держал её как в тисках. Ухмылка его стала шире.

— Ты такая же упрямая, как Вернер, любовь моя. Но так же, как я снова и снова укрощаю Вернера, — я снова и снова буду побеждать и тебя. И у меня такое чувство, что тебе это даже нравится.

Одной рукой ему хватало, чтобы прижимать её к себе, — другой он методично продолжал расправляться с пуговицами.

Она сжала ладони в кулаки и забарабанила ими по его груди. Бессильно — они стояли так близко, что для замаха оставалось всего несколько сантиметров. Она извивалась в его хватке. Безуспешно.

— Остановись, Фридрих. Ты делаешь мне больно.

Ничего не помогало. Словно он уже не воспринимал её слов, он упрямо тянул пуговицы одну за другой. Она почувствовала, как верх платья ослаб — и с одного плеча уже начал соскальзывать.

Вдруг в ней поднялась паника. Нужно вырваться. Немедленно.

Она дёргалась резкими, судорожными движениями и стонала от напряжения. Фридрих теперь смеялся в голос. На лбу его выступили капли пота, лицо покраснело — но хватка не ослабевала ни на миллиметр.

— Я твой муж, Эвелин, — прохрипел он. — И имею на это право.

— Нет! — крикнула она, задохнувшись от ярости. — Не имеешь!

Не думая, она резко согнула правую ногу и ударила из всей силы. Носок туфли пришёлся ему по голени — хватка мгновенно ослабла. Фридрих вскрикнул от боли и согнулся.

Эвелин воспользовалась мгновением и вырвалась. Ещё делая быстрый шаг назад, она боковым зрением поймала летящую на неё тень.

Йосс.

Тяжёлое собачье тело ударило её и заставило отшатнуться ещё на шаг. Ища опоры, она схватилась рукой в сторону — пальцы сомкнулись на чём-то твёрдом и тонком. Одна из кочерёг, что стояли наклонно у камина на подставке. Она рванула железный стержень вместе с собой, споткнулась и, отступив ещё на шаг, почувствовала, как икры уткнулись во что-то мягкое. Взмахнув свободной рукой, она завалилась назад и рухнула в кресло.

Йосс стоял перед ней — пригнувшись, готовясь к прыжку. Тихое утробное рычание. Губы высоко подняты, мощные клыки обнажены. Тёмные глаза горели злобой.

Эвелин ощутила голый, первобытный страх.

— Фридрих, — выдавила она. — Убери собаку. Пожалуйста.

Фридрих всё ещё стоял согнувшись, растирая голень. Когда он поднял лицо, оно было искажено гримасой ярости.

— Йосс, фас!

Он почти выплюнул эти слова — и Эвелин почти физически ощутила ненависть, вложенную в два коротких слога.

Краем глаза она заметила, как тело пса на мгновение прижалось к полу ещё ниже. В тот же миг, когда он оттолкнулся для прыжка, она подняла кочергу, лежавшую рядом с ней на кресле.

Йосс с чудовищной силой ударил грудью о железный прут. Стержень качнулся назад и упёрся в спинку кресла. Как в замедленной съёмке Эвелин увидела, как железо входит в собачье тело — глубоко, прямо перед её лицом, — прежде чем его вырвало у неё из руки, содрав кожу на предплечье.

С мерзким, влажным шлепком Йосс рухнул рядом с креслом на каменный пол и остался лежать на боку. Несколько секунд он бешено дёргал лапами — отчаянно, без малейшего шанса. Потом всё разом прекратилось. Он лежал неподвижно. Язык далеко свисал из раскрытой пасти, тусклые глаза были широко распахнуты в последней панике. Под его грудью медленно расползалось тёмное кровавое пятно.

Эвелин подняла взгляд с мёртвого зверя — на мужа.

Она дышала рывками. Во внезапно наступившей тишине собственное дыхание казалось ей оглушительным.

Очень медленно Фридрих выпрямился. Он смотрел на Йосса не отрываясь — и ярость уже сходила с его лица, уступая место детскому выражению неверия. Так он стоял несколько секунд, опустив руки вдоль тела.

А затем произошло то, во что Эвелин не поверила бы никогда.

В уголках его глаз выступили слёзы. Они потекли по лицу, оставляя блестящие дорожки на щеках, собираясь на подбородке и падая на грудь.

Фридрих фон Кайпен плакал.

Сначала — беззвучно, без единого движения. Потом он сделал два неуверенных шага, опустился на колени и бесконечно медленно наклонился вперёд — уткнулся лицом в шерсть мёртвого пса.

Его плечи задрожали. И вдруг из него вырвался крик — приглушённый собачьим телом, и всё же пробравший Эвелин до самых костей. Слёзы невольно выступили и у неё.

Она прислушалась к себе — как посторонний наблюдатель, ожидающий, что же почувствует. Но там не было ничего.

Именно приказ напасть — тот, что Фридрих отдал своей собаке, — окончательно выжег в ней остаток какого-либо чувства к нему. Осталась лишь бесконечная, ровная пустота.

Эвелин поднялась, прошла мимо него и вышла из комнаты, не оглянувшись.

Когда дверь закрылась за её спиной, из комнаты донёсся новый крик. Он звучал как отчаянное, надрывное «Нееет!» — крик избитого ребёнка.

Эвелин шла прямо в свою комнату. Она даже не бросила привычного взгляда в детские. Только заперев за собой дверь и упав на кровать, она наконец позволила себе рыдать — безудержно, в голос.

Она плакала не о Фридрихе, который натравил на неё собаку. И не о Йоссе, которого она случайно