между врачебной ошибкой и небрежностью или вовсе халтурой. Когда пациент после простой операции по удалению катаракты начинает видеть хуже, чем до операции. Когда вместо заявленного результата пациент получает такие осложнения, которые приводят к потере глаза, а хирург заявляет, что операция прошла идеально. Вот о чем я говорю.

Акимов поднял глаза от блокнота.

— Но это не преступление, — сказал он.

— Нет, — согласился Семыкин. — Это не преступление. Это просто плохая работа. Но это вызвало у меня вопросы, и я решил проверить истории болезни некоторых недовольных пациентов. В больнице у меня остались связи, и я получил эти истории. Не спрашивайте, кто мне помог. Просто помогли, и все.

— И вы что-то обнаружили? — забыв про блокнот, Акимов внимательно слушал Семыкина.

— Да! Я сверил записи в своей тетради и обнаружил следующее: в трех последних случаях в те дни, когда Егоров проводил операции, к нему в больницу приходила женщина! Молодая, чуть младше самого Стаса. Она не входила в больницу, даже на территорию не заходила. Они встречались в парке напротив и вели себя как… как влюбленные? Нет, скорее как люди, которых связывает особенные отношения. Ну, вы меня понимаете… интимная связь.

Барышников наклонился вперед.

— Это была Наталья Рогозина? — спросил он.

— Я не знаю ее имени, — ответил Семыкин. — Но я видел эту женщину несколько раз. Я видел ее в больнице, с Егоровым. Но не это важно, а важно то, что неудачные операции у Стаса случались именно после этих встреч! Об этом я и хотел вам рассказать.

— О том, что Егоров встречался с женщиной? — переспросил Барышников.

— Да нет же, нет. О том, что произошло полгода назад, — перебил Барышникова Семыкин. — Примерно в то время эта женщина появилась в больнице впервые. И тогда Егоров сделал операцию, удалил пациенту глаз, который можно было спасти. Понимаете, о чем я? Он удалил человеку здоровый глаз, и тот при всех грозил, что засудит врача, а если не удастся, он расквитается с ним по-своему. Вот! Понимаете теперь?

Барышников и Акимов переглянулись. Два заявления — одно перспективнее другого! Ради этого стоило помариновать Семыкина в «обезьяннике».

— Давайте вернемся к женщине, — попросил Барышников. — Можете описать, как она выглядела?

— Разумеется, — чуть высокомерно ответил Семыкин.

Чем больше он говорил, тем больше оперативники убеждались, что речь идет о Наталье Рогозиной. Даже фотоснимок предъявлять не пришлось.

— Итак, вы несколько раз видели ее с Егоровым в больнице, — повторил Барышников. — Не вспомните, когда это было в последний раз?

— Три недели назад, — без запинки ответил Семыкин. — Я видел, как они шли к парку с разных сторон. Егоров шел от больницы, а она от автобусной остановки. В парке они уединились в укромном уголке и долго о чем-то беседовали… Вы хотите с ней поговорить? Хотите узнать, появлялся ли тот пациент у Егорова? Ведь это он его убил, я убежден, что он. Теперь вы понимаете, что я невиновен? Поговорите с той женщиной, и все сразу встанет на свои места.

— Поговорить с ней мы не сможем, — негромко произнес Барышников. — Эта женщина мертва. Убита так же, как и Егоров.

После слов капитана в допросной комнате воцарилась гробовая тишина. Даже жужжание люминесцентных ламп казалось теперь не таким громким.

— Вы полагаете, что Егоров причастен к ее смерти? — медленно спросил Семыкин и сам же опроверг свои слова: — Нет, не то! Вы думаете, их убил один человек. Боже, как же все запуталось!

— Мы полагаем, — ответил Барышников твердо, — что в чем-то вы правы. Между Егоровым и Рогозиной была связь. Близкая связь, которая и привела к их гибели. Осталось определить, что именно заставило убийцу расправиться с ними.

Глава 8

Утро понедельника, девятнадцатого мая, началось для капитана Барышникова с выволочки в кабинете подполковника Устинова. С допроса Семыкина прошло пять дней и ровно неделя со дня обнаружения трупов Станислава Егорова и Натальи Рогозиной, а следствие по делу окончательно зашло в тупик.

Алиби Семыкина проверили, и оно оказалось просто железобетонным. Сразу несколько соседей подтвердили, что видели Семыкина и вечером одиннадцатого, и утром двенадцатого либо во дворе дома, где он выгуливал собаку, либо в подъезде, когда он провожал внука в школу. Так как квартира Семыкина находилась на приличном расстоянии от места преступления, а собственного транспорта у бывшего доктора не было, попасть в подвал по улице Толстого, затем вернуться домой, снова уехать, чтобы оказаться в квартире Рогозиной, и затем успеть проводить внука в школу, Семыкин никак не успевал. Капитан Барышников лично проверил все варианты возможности передвижений Семыкина, используя хронологическую таблицу происшествий и перемещения на всех доступных видах транспорта.

Недовольного пациента, лишившегося из-за халатности хирурга здорового глаза, нашли без труда. Но и у него оказалось алиби, которое легко удалось подтвердить. Еще восьмого мая он уехал из Москвы в Тулу к своему шестидесятипятилетнему деду, ветерану войны, чтобы традиционно отметить с ним День Победы. В Туле он провел пять дней и вернулся в Москву лишь во вторник, тринадцатого. Помимо железнодорожных билетов его слова подтверждали многочисленные друзья и родственники, присутствовавшие в Туле на праздновании. Этот вариант пришлось отмести, а больше у оперативников ничего и не было.

Пять дней оперативники рыли носом землю, пытаясь отыскать хоть одного свидетеля, который мог бы пролить свет на то, что произошло в доме по улице Толстого и в квартире Натальи Рогозиной. Пять суток капитан Барышников и старший лейтенант Акимов работали практически без сна. Сто двадцать часов они гонялись по Москве за призраком, ни имени, ни примет которого не знали.

К субботе Барышников пришел к выводу, что дело им не раскрыть. Все детали дела отпечатались у него в голове настолько четко, что не было необходимости открывать папку с делом, чтобы освежить информацию, но и это не помогало. Все выходные он чертил схемы и диаграммы, составлял списки и вычленял из них неперспективные варианты, но только довел себя до изнеможения.

Приехав в понедельник в отдел, до кабинета он дойти не успел, так как дежурный по части сообщил, что подполковник Устинов жаждет его видеть. А что он мог ему сказать? Ровным счетом ничего. Резонно полагая, что получит от начальства нагоняй, он не горел желанием идти к подполковнику. Но приказ есть приказ, пришлось, стиснув зубы, набраться терпения и выслушать нелестные отзывы о своей работе в целом и о том, как паршиво он спланировал оперативно-розыскные мероприятия в деле Егорова и Рогозиной в частности.

Раздраженный и недовольный, он вернулся в кабинет. Там его