Том Тауэрс подтвердил, что знает об иске по делу богадельни.

– Так вот, я его отозвал.

Том Тауэрс лишь поднял брови, сунул руки в карманы брюк и стал ждать продолжения.

– Да, отозвал. Нет надобности утомлять вас всей историей, однако суть в том, что поведение мистера Хардинга… Мистер Хардинг – это…

– Да-да, начальник в богадельне, субъект, который забирает себе все деньги и ничего не делает, – перебил его Том Тауэрс.

– Про это я ничего не знаю, но он повел себя настолько благородно, настолько открыто, настолько бескорыстно, что я не могу продолжать дело ему в ущерб, – произнося эти слова, Болд ощутил вину перед Элинор, однако он не считал, что говорит неправду. – Полагаю, ничего не следует предпринимать, пока смотрительское место не освободится.

– И его займут раньше, чем кто-нибудь узнает о вакансии, – ответил Том Тауэрс. – Возражение никогда не исчезнет. Вечная история с пожизненными правами духовных лиц[52], но что, если имеет место пожизненное злоупотребление, а право принадлежало бы городской бедноте, сумей она его добиться, – разве здесь не такой случай?

Болд не мог этого отрицать, однако выразил мнение, что дело из тех, в которых нужно приложить много кропотливых усилий, прежде чем и впрямь будет достигнута общественная польза; он жалеет, что не задумался об этом, когда полез в львиную пасть, сиречь в адвокатскую контору.

– Боюсь, вам придется заплатить большие издержки, – сказал Тауэрс.

– Да, две или даже три сотни, – признал Болд. – Ничего не поделаешь, я готов к этим расходам.

– Очень философически. Приятно слышать, как человек с таким безучастием говорит о своих сотнях. Однако мне жаль, что вы отозвали иск. Неполезно для репутации затеять такое дело и не довести его до конца. Видели?

И он бросил через стол памфлет, еще почти влажный от типографской краски.

Болд еще не видел его и даже о нем не слышал, зато хорошо знал автора – джентльмена, чьи памфлеты, обличающие все и вся в современном мире, так широко обсуждались читающей публикой.

Доктор Унылый Антилицемер был шотландцем; молодость он провел в Германии, где обучался в университете и научился с немецкой дотошностью смотреть в самую суть вещей и разбирать их качества. Он постановил для себя не признавать за доброе ничего дурного и не отвергать как дурное ничего доброго. Увы, он так и не усвоил, что в мире нет беспримесного добра и редкое зло не содержит в себе семени чего-то доброго.

Вернувшись из Германии, доктор Антилицемер ошеломил читателей пламенностью мыслей, изложенных самым несуразным слогом. Он не умеет писать по-английски, говорили критики. Неважно, отвечала публика, главное, что его писания не нагоняют сон. Так доктор Унылый Антилицемер сделался популярен, и популярность, как это часто бывает, его испортила. Покуда он критиковал отдельные изъяны и пороки человечества, покуда высмеивал энергию, с какой сельские помещики бьют куропаток, или ошибку аристократа-покровителя, по чьей милости поэт был принужден вымеривать пивные бочонки[53], все было хорошо, мы радовались, что нам указывают на ошибки, и с надеждой ждали Золотого века, когда все, вняв увещеваниям доктора Антилицимера, станут искренними и деятельными. Однако доктор, неверно прочтя знамения времени и умы людей, назначил себя судьей всего сущего и взялся разить направо и налево, уже не обещая никакого Золотого века. Это было нехорошо, и, надо сказать, наш автор не преуспел в своем начинании. Его теории были прекрасны, а проповедуемый им нравственный кодекс, безусловно, лучше существующих обыкновений эпохи. Мы все могли, а многие и сумели учиться у доктора, пока он оставался туманным и загадочным; однако когда он сделался практичным, очарование исчезло.

Его слова о поэте и куропатках приняли очень хорошо. «О, мой бедный брат, – писал он, – убиенные куропатки по двадцать пар на охотника и поэт, вымеряющий пивные бочонки за шестьдесят фунтов в год, в Дамфрисе – не суть знаки великой эры! быть может, самой жалкой эры в анналах мира! К какой бы экономии мы ни стремились, политической или иной, давайте прежде всего убедимся, как это неэкономично: куропатки, убиваемые нашими землевладельцами по, скажем, гинее за голову, продаются на Лиденхоллском рынке по шиллингу девять пенсов и на каждые пятьдесят птиц приходится один отправленный в тюрьму браконьер, а наш поэт, творец, созидатель, вымеряет пиво, не имея времени творить и сочинять, ибо как мерщик пивных бочонков имеет лишь немного досуга для пьянства! Воистину, мы высекаем каменные плиты острой бритвой, а подбородки себе скребем ржавыми ножами! О мой политический экономист, знаток спроса и предложения, разделения труда и естественного порядка, о мой громогласный друг, ответь, коли можешь, каков спрос на поэтов в державе королевы Виктории и каково гарантированное предложение?»

Это было очень хорошо и давало нам надежду. Мы можем лучше обойтись со следующим поэтом, когда он у нас появится, и даже если не откажемся совсем от куропаток, можем смягчить законы о браконьерстве. Впрочем, мы были не готовы брать уроки политики у столь туманного учителя, а когда он объявил, что герои Вестминстера – никто, мы сочли, что довольно уже ему писать. Его нападки на курьерские ящики[54] показались публике довольно пустыми, но были коротки, так что позволим доктору еще раз излить свои чувства:

«Когда величайшая скрупулезность делопроизводства могла бы помочь лежащим при последнем издыхании, когда курьерские ящики с патентованными замками Чабба и бархатной обивкой приносили бы хоть какое-нибудь облегчение несчастным, я, вместе со всеми, пересохшими губами взывал бы к лорду Джону Расселу, или, мой брат, к лорду Абердину по твоему совету, или, мой добрый родич, к лорду Дерби, на коего ты указываешь, ибо мне, иссушенному жаждой, они все на одно лицо. О Дерби! О Гладстон! О Пальмерстон! О лорд Джон! Каждый прибегает с безмятежным лицом и курьерским ящиком в руках. Врачи бесполезные! Число их несметно, однако курьерские ящики бессильны облегчить недуг! Что? Есть новые эскулапы, не обременившие душу бюрократической волокитой? Воззовем же снова! О Дизраэли, великий оппозиционер, чье чело сурово нахмурено! или: о Молесворт[55], реформатор, обещавший утопию! Они приходят, каждый с безмятежным лицом и – увы мне! увы мой стране! – с курьерским ящиком!

О безмятежность Даунинг-стрит!

Братья мои, когда на поле брани умирала последняя надежда и не оставалось и малейшего шанса на победу, древний римлянин закрывал лицо тогой и умирал с честью. Можем ли вы и я поступить так сейчас? Если да, то это лучший для нас исход, о братья, а иначе мы умрем с позором, ибо я не вижу для нас надежды на жизнь