другой — чужие буквы.

Он молчал.

— Я видела её недолго, — продолжила я. — Но помню.

На борту перевёрнутой лодки лежал тонкий слой инея. Я взяла обломок щепки и быстро начертила знак: грубую дугу, острый нос, две короткие линии, будто крылья или вёсла.

Эйрик смотрел на рисунок.

Слишком долго для человека, который ничего не знает.

Потом провёл пальцем по одной линии и исправил её. Чуть ниже. Чуть резче.

— Не птица, — сказал он. — Ладья.

— Чья?

— Человека, который считал, что море слушается его лучше, чем люди.

— Имя?

Эйрик поднял глаза.

— Хальвард.

Любомир тихо выругался.

— Кто это? — спросила я.

— Варяг, который ходил по Стуже шесть зим назад. Торговал мехом, железом, иногда людьми, если никто не смотрел слишком внимательно.

Малуша побледнела.

— Он увёз Ладу?

— Нет.

Ответ был быстрым.

Слишком быстрым.

— Вы уверены?

— Хальвард умер до её исчезновения.

Я нахмурилась.

— Тогда почему его монета оказалась у неё?

Эйрик стёр знак ладонью. Иней смешался с грязью.

— Потому что мёртвые люди удобны. Они не приходят на совет и не говорят: «Это не моё».

Внутри неприятно похолодело.

Монета была не следом.

Монета была подброшенной историей.

— Кто знал знак Хальварда?

— Все, кто ходил по пристани в те годы. Но не всякий решился бы пользоваться им.

— Твердята?

Эйрик посмотрел в сторону города.

— Кривой умеет подбрасывать ножи. Но чужие знаки — не его ум.

— Тогда чей?

Он не ответил.

Любомир шагнул ближе.

— Княгиня, нам правда пора.

Я не двинулась.

— Эйрик, Лада сбежала не одна. Кто был с ней?

На этот раз он посмотрел на меня уже без тени улыбки.

— Кто сказал?

— Женщина, которая умерла после неё.

— Огнеслава.

Имя прозвучало у него спокойно.

Слишком спокойно.

— Вы знали её?

— Видел.

— Где?

— В церкви. Один раз. Она спрашивала отца Климента о письмах на юг. Женщина с глазами человека, который уже понял: двери закрыты, но стены ещё можно слушать.

Я запомнила.

Огнеслава искала письма. Лада — реку. Добрава — что-то вышивала на плате. Рогнеда — царапала дверь. Все они пытались говорить разными способами.

И все замолчали.

— Если Лада жива, где она? — спросила я.

Эйрик наклонился ближе. От него пахло холодной водой, смолой и дымом.

— Если найдёте её, княгиня, не ждите благодарной женщины, которая бросится вам на шею и скажет правду красивыми словами.

— Я и не жду.

— Ждёте. Все ждут от выживших чистоты. Чтобы они страдали правильно, молчали красиво и были невинны, как первый снег.

Он посмотрел на серый берег.

— А выжившие часто кусаются. Лгут. Предают. Оставляют других позади. Потому что иначе не выжили бы.

Лада.

«Сбежала не одна».

Кто остался позади?

— Она виновата? — спросила я.

— Виноваты бывают те, у кого был выбор.

— У неё был?

Эйрик долго молчал.

Потом сказал:

— У женщины без рода выбор часто такой: умереть сейчас или стать причиной чужой смерти позже.

Малуша тихо всхлипнула.

Я не сразу смогла вдохнуть.

Лада была не просто ключом. Она была живой раной. И, возможно, когда я найду её, мне придётся услышать не только имя убийцы, но и имя того, кого она бросила.

— Куда мне идти? — спросила я.

Эйрик усмехнулся.

— Вот теперь вы говорите как человек, который не умеет слушать предупреждения.

— Я умею. Просто не всегда подчиняюсь.

— Вижу.

Он наклонился, поднял с земли маленький обломок дерева и начертил на снегу короткую линию — городская стена, река, затем кривой знак леса.

— Чёрный бор, — сказала я.

— Не весь бор. Там и волки, и разбойники, и люди хуже волков. Вам нужна та, кто продаёт травы в город, но в городе не ночует.

— Имя.

— Ставра.

Малуша резко подняла голову.

— Лесная?

Эйрик взглянул на неё.

— Девка умнее, чем делает вид.

— Ставра знает Ладу?

— Ставра знает тех, кто хочет, чтобы о них забыли.

Я запомнила имя.

Ставра.

Новое имя. Новая дверь. Уже не к реке — к лесу.

Любомир схватил меня за рукав.

— Всё. Сейчас. Иначе я сам вас понесу, княгиня, а потом князь велит мне нести собственную голову отдельно.

Эйрик снова стал обычным варягом у лодок. Седым, спокойным, чужим.

— Княгиня, — сказал он вслед.

Я обернулась.

— Не берите в Чёрный бор тех, кто боится темноты. Бор ест страх быстрее, чем волк мясо.

— А кого взять?

— Того, кто боится вас потерять больше, чем леса.

Я не спросила, кого он имел в виду.

Не потому что не поняла.

Потому что поняла слишком хорошо.

Когда мы вернулись в детинец, Ратибор уже ждал.

Не у крыльца. Не в гриднице. Прямо у ворот.

Это было хуже любого крика.

Он стоял в тёмной шубе, без шапки, с лицом, на котором не осталось ничего лишнего. За ним — Добрыня. Чуть дальше Яромира, неподвижная, как столб с резным ликом. Даже Твердята был там, у стены, с кривой усмешкой.

Значит, кто-то уже донёс.

Быстро.

Слишком быстро.

Любомир поклонился.

— Княже…

— Молчать.

Одного слова хватило.

Ратибор посмотрел на меня.

— О чём ты говорила с Эйриком?

— О ранах старого Фомы.

— Не лги.

— Тогда зачем спрашиваете?

Он шагнул ближе. Я почувствовала, как Малуша отступила за моё плечо.

— Ты спрашивала о Ладе.

Твердята у стены еле заметно улыбнулся.

Я увидела.

Ратибор тоже, но не повернулся.

— Кто сказал? — спросила я.

— В моём городе слова не успевают остыть, прежде чем доходят до меня.

— Странно. Когда Малушу били у колодца, слова почему-то шли медленнее.

Добрыня тихо втянул воздух.

Яромира закрыла глаза, будто просила у всех богов терпения.

Ратибор подошёл совсем близко.

— Я велел не искать Ладу.

— А Огнеслава велела искать.

Его лицо изменилось.

Вот теперь я поняла: это имя всё ещё ранит. Не потому что он любил Огнеславу. Может, нет. А потому что она умерла там, куда он отправил её сам.

— Мёртвые не велят живым, — сказал он.

— В вашем доме мёртвые делают только это. Просто живые притворяются, что не слышат.

Он схватил меня за руку.

Не больно, но резко.

— Хватит.

Тело Милены напряглось, но я не вырвалась.

— Вы боитесь