ледяную воду за ведром, — сказал он легко.

Шёпот стих.

Я посмотрела на него.

— Заботитесь о моей чести?

— О своём слухе. Надоело слушать одно и то же.

Он улыбался, но шёл близко. Слишком близко для простой охраны. Значит, действительно опасался.

У навеса, где сушились сети, сидел старик с перевязанной рукой. Рядом с ним молодой парень держал у плеча мокрую тряпку. У обоих были ссадины, но ничего серьёзного. Больше шум, чем беда.

— Это княгиня, — объявил Любомир. — Та самая, что Микулу от Жданова железа спасла. Покажите руки, пока она добрая.

Старик покосился на меня.

— Бабы теперь дружинников шьют, лодейщиков мажут… Скоро князья рожать начнут.

— Если начнут, зовите меня первой, — сказала я. — Такой случай нельзя пропустить.

У парня вырвался смешок. Старик посмотрел внимательнее.

— Не местная ты.

— Заметно?

— Местные так с болью не шутят. Они с ней живут.

Я присела рядом, осмотрела его руку. Порез неглубокий, но грязный. Я велела принести кипяток. На пристани на меня посмотрели так, будто я попросила серебро растопить.

— Кипяток, — повторила я. — Горячая вода. Очень горячая.

— Она всем так велит, — сказал Любомир. — Потом люди почему-то не гниют.

Это подействовало.

Пока воду несли, я перевязала парню плечо. Малуша помогала молча, но я видела, что ей больно открывать рот. Каждое движение отдавалось в разбитую губу.

— Как зовут? — спросила я старика.

— Фома.

— Лодейщик?

— Был. Теперь больше сижу да ругаю тех, кто лодьи губит.

— Значит, помните, кто и когда выходил к реке.

Рука старика дрогнула.

Ненамного.

Но я заметила.

Любомир тоже.

— Княгиня, — сказал он тихо, — вы ведь не только за ранами пришли.

— Я многозадачная.

— Что за слово?

— Потом объясню.

Я завязала чистую ткань на руке Фомы.

— Три года назад, в ночь исчезновения княгини Лады, кто выходил к реке?

Парень с перевязанным плечом резко поднял голову. Фома перестал жевать губу. Мужчина у бочек уронил верёвку. Даже ветер будто стал тише.

— Не знаю я княжьих дел, — сказал старик.

— Я не про княжьи. Я про реку.

— Река много чего видит. Да говорить не любит.

— Люди за неё говорят.

— Люди за это тонут.

Малуша тихо втянула воздух.

Я не давила сразу. Просто взяла ковш с кипятком, промыла ткань, проверила повязку ещё раз. Руки работают — люди успокаиваются. Это правило действовало и здесь.

— В ту ночь были сани, — сказала я.

Фома медленно посмотрел на меня.

— Кто сказал?

— Снег.

Старик хрипло усмехнулся.

— Снег давно растаял.

— Но кто-то помнит следы.

Он молчал.

— Сани готовили у задних ворот, — продолжила я. — Потом кто-то спустился к реке. Там была варяжская лодка.

Теперь уже все на пристани смотрели на меня открыто.

Фома облизнул сухие губы.

— Ты опасно много знаешь для женщины, которую держали взаперти.

— Запертые женщины хорошо слушают.

— А плохо живут.

— Поэтому я спешу.

Он отвернулся к реке.

Долго смотрел на серую воду между льдинами.

— Сани были, — сказал наконец.

Малуша рядом замерла.

Любомир перестал улыбаться.

— Чьи?

— Конюшенные. Не княжьи выездные. Рабочие. Такие, на каких мешки возят.

— Кто готовил?

— Тихон.

— Конюший?

— Он самый.

Я запомнила.

— А лодка?

Фома резко помрачнел.

— Лодки всякие ходят.

— Варяжская.

— Варяги тоже всякие.

— Фома.

Старик посмотрел на мою руку, на которой ещё оставались следы вчерашней крови. Потом на Малушу. На её разбитую губу.

— Была лодья, — сказал он тише. — С узкой мордой. Чужая. Без огней. Пришла не к большой пристани, а ниже, где старые сваи. Кто её вёл — не видел.

— Не видел или не скажешь?

— Жить хочу.

— Кто вышел к лодке?

— Тени.

— Сколько?

Он закрыл глаза.

— Две.

Сердце ударило сильнее.

«Сбежала не одна».

— Женщина?

— Одна — точно. В плаще. Шла плохо, будто её вели или она сама еле держалась.

— Вторая?

— Не знаю.

— Мужчина?

— Может. Может, баба в мужском. Может, слуга. Метель была.

— Лада?

Фома открыл глаза.

— Я имени не слышал.

— Но все потом сказали, что Лада сбежала с любовником.

— Людям надо что-то говорить утром, когда ночью видели слишком много.

Сзади послышались шаги.

— Фома, старый ворон, ты опять каркаешь у чужих ушей?

Голос был мягкий, с непривычным выговором. Не местный. В нём слова будто катились по камням.

Я обернулась.

К нам шёл высокий мужчина с седыми волосами, заплетёнными у виска в тонкую косу. Борода короткая, глаза светлые, почти ледяные. Одет он был богаче простого лодейщика, но проще боярина: меховой плащ, тёмная шерсть, широкий пояс, на котором висел нож в чужих ножнах. Двигался легко, хотя возраст уже тронул лицо.

Любомир сразу напрягся.

— Эйрик.

Эйрик Седой.

Варяг.

Значит, нужный человек пришёл сам.

Плохой знак.

Эйрик поклонился мне не так, как местные. Не низко. Скорее обозначил уважение, не отдавая себя.

— Княгиня.

— Вы знаете, кто я?

— В Стужине сейчас даже рыба знает, кто вы.

— И что говорит рыба?

— Что пятая жена задаёт вопросы, от которых мутнеет вода.

Фома опустил глаза.

Эйрик подошёл ближе и взял старика за перевязанную руку.

— Хорошая работа.

Я не сразу поняла, что он говорит о повязке.

— Вы лекарь? — спросила я.

— Нет. Но видел много плохих перевязок. Эта не из плохих.

— Удивительно щедрая похвала.

Он усмехнулся.

— Я северный человек. У нас щедрость короткая, чтобы не замёрзла.

Любомир шагнул между нами почти незаметно.

— Княгиня пришла раненых осмотреть.

— Конечно, — сказал Эйрик. — Княжьи жёны часто ходят к пристани смотреть на порезы стариков.

— Если старики слишком много помнят, — ответила я, — за ними надо следить.

Эйрик посмотрел на меня внимательнее.

В его глазах не было ни страха, ни явной вражды. Только осторожность. Тяжёлая, старая, как якорная цепь.

— Что вы хотите найти у реки?

— След женщины, которую все считают сбежавшей.

Фома тихо выругался.

Любомир сказал:

— Княгиня.

Но я не остановилась.

— Лада ушла через пристань?

Эйрик медленно повернул голову к реке.

Льдины стукнулись друг о друга. Глухо, будто кто-то внизу ударил костью о кость.

—