успела ответить.

За спиной раздался голос Ратибора:

— Тогда напомню я.

Все разом опустили головы.

Ратибор шёл от гридницы. Без спешки. Но двор расступался перед ним так быстро, будто его шаги сами толкали людей в стороны. За ним — Добрыня Каменный и двое дружинников.

Князь остановился рядом со мной.

Сначала посмотрел на Малушу.

Потом на меня.

Потом на Твердяту.

— Что здесь?

— Служанка упала, княже, — сказал Твердята.

— Ложь, — сказала я.

Добрыня поднял брови, но промолчал.

Ратибор не посмотрел на меня сразу.

— Докажи.

— Удар справа. Костяшками или рукоятью. Если бы упала на кувшин, порезала бы ладонь или щёку о черепки. Если упала на лёд — был бы ссадина на подбородке, на скуле, на колене. Здесь точный удар по губе. Её не хотели убить. Её хотели заставить молчать.

Малуша заплакала беззвучно.

Твердята фыркнул.

— Баба посмотрела на губу и уже суд творит.

— Нет, — сказал Ратибор.

Он повернулся к Твердяте.

— Она следы назвала.

От этих слов по двору прошёл шорох.

Не защита. Не доверие. Но признание: сказанное мной не просто бабий шум.

Яромира появилась у крыльца женского терема. Как всегда — без суеты. Чёрный плат, прямой стан, лицо, на котором даже тревога выглядела как порядок.

— Из-за служанки подняли весь двор? — спросила она.

Я повернулась к ней.

— Её избили.

— Служанки должны знать, где ходить и с кем говорить.

Малуша сжалась.

Во мне что-то оборвалось.

— Нет.

Яромира медленно перевела на меня взгляд.

— Что — нет?

— Нет, она не должна получать удары за то, что служит мне. Нет, её боль не меньше только потому, что она служанка. И нет, я не буду делать вид, что разбитая губа — это плохая походка.

Двор застыл.

Я знала, что говорю опасно.

Знала.

Но Малуша сидела на снегу, и кровь на её губе была настоящей. Не политической. Не родовой. Не удобной. Просто кровь девочки, которая вчера боялась даже громко произнести имя Лады.

Ратибор тихо сказал:

— Милена.

Предупреждение.

Я не остановилась.

— Её ударили из-за меня. Потому что она видела тень у моего окна. Потому что слышала имя. Потому что кто-то решил: если нельзя пока ударить пятую жену, можно ударить ту, кто рядом с ней.

Яромира смотрела холодно.

— До Ночи Пяти Огней нельзя поднимать страх.

— Страх уже подняли. Просто вы хотите, чтобы он ходил тихо.

Ратибор резко повернул голову.

— Довольно.

— Нет, не довольно.

Слово вырвалось само.

Я посмотрела на него. На князя, который скрывал смерти ради мира. На мужчину, который умел запретить правду одним движением руки. На человека, который вчера забрал у меня страницу Огнеславы и сказал, что иногда молчат ради живых.

— Малуша — живая. Вот она. Перед вами. Не имя в книге. Не пустое место на стене. Не слух после смерти. Её ударили сейчас. При ваших людях. В вашем доме.

Он молчал.

— Если вы опять велите не шуметь, завтра они ударят сильнее.

Любомир опустил глаза.

Добрыня смотрел на Ратибора.

Твердята больше не улыбался. Он ждал.

Вот в чём была его сила. Не в руках. Не в ноже. В привычке ждать, что власть выберет тишину.

Я шагнула ближе к Ратибору.

— Не трогайте моих.

Сказала — и только потом поняла, что именно сказала.

Моих.

Малуша подняла голову. Слёзы стояли у неё в глазах, но в них появилось что-то ещё. Не вера даже. Изумление.

Ратибор тоже услышал.

— Твоих? — спросил он тихо.

Я сглотнула.

Отступать было поздно.

— Моих.

Он смотрел на меня долго. Слишком долго. Будто это слово оказалось важнее всех моих обвинений.

Потом повернулся к Добрыне.

— Кто стоял в ночном карауле у дальнего терема?

Добрыня сразу ответил:

— Неждан и Борька.

— Где они?

— Один у конюшни. Второй должен быть у стены.

— Допросить обоих.

Твердята шагнул вперёд.

— Княже, из-за служки…

Ратибор даже не повысил голоса:

— Я не закончил.

Твердята остановился.

— Всех, кто носит медные застёжки с кривым крюком, — продолжил князь, — ко мне. Кто снимет — руки переломаю. Кто спрячется — повешу на воротах как вора.

Двор замер.

— Кривой, — сказал Ратибор.

Твердята поднял подбородок.

— Княже.

— Твои люди ходят с такими застёжками?

Пауза была короткой.

Но все её услышали.

— У многих похожие, — сказал Твердята.

— Я спросил не о многих.

— У моих есть.

— Тогда начнёшь с них. Сам приведёшь.

— Моих людей обвиняют по словам девки и горячечной жены?

Ратибор подошёл к нему вплотную.

Он не был намного выше Твердяты. Но рядом с князем Кривой вдруг стал меньше. Не телом. Правом.

— Моих людей обвиняет мой приказ.

Твердята побледнел пятнами.

— Да, княже.

— Добрыня.

— Слушаю.

— Под окном дальнего терема проверить снег. Не глазами сонного караула, а как следопыт. Кто подходил — найди.

— Сделаю.

— Малушу — к Варке. Осмотреть. Потом в дальний терем.

Яромира резко сказала:

— В женский терем. Служанку надо убрать от пятой жены, пока та не принесла ей ещё беды.

Малуша вздрогнула.

Я шагнула к ней, но Ратибор поднял руку.

— В дальний терем, — повторил он.

Яромира посмотрела на сына.

— Ты позволяешь ей собирать вокруг себя людей.

— Одну избитую служанку?

— Сегодня служанку. Завтра дружинника. Потом полдвора.

— Если полдвору надо, чтобы его кто-то защитил от моих же людей, значит, я плохо правлю.

Эти слова ударили сильнее крика.

Яромира замолчала.

Даже Добрыня посмотрел на князя иначе.

Ратибор словно сам услышал, что сказал. Лицо его стало каменным.

— Разойтись, — приказал он. — Кто будет шептать о колдовстве пятой жены — пойдёт чистить выгребные ямы до весны. Кто назовёт Малушу лгуньей без доказательств — ответит передо мной.

Люди начали расходиться.

Медленно.

С неохотой.

Но расходиться.

Твердята остался стоять ещё миг. Его взгляд скользнул по мне, по Малуше, по Ратибору. В нём больше не было улыбки. Только обещание.

Потом он поклонился и ушёл.

Добрыня пошёл следом за своими людьми. Любомир задержался рядом.

— Княгиня, — сказал он негромко, — сегодня вы нажили себе хороших врагов.

— У меня были плохие. Надо разнообразие.

Он почти улыбнулся.

— Малушу я доведу до Варки.

— Я сама.

— Вы сейчас упадёте раньше неё.

Я хотела возразить, но