излечить сумел бы её. Озеро же даже ему неподвластно было. Даром, что проводником являлся да в царство мёртвых спускаться мог. Сердце его всё ж человеческим было, а значит, и оно навеки замрёт, коли вод мёртвых коснётся.

Отпустить её надобно. Сохранить в душе моменты радости прошлой, но дальше пойти с этой ношей безграничной. Нельзя ему за ней идти, не оставив преемника после. Не вырастил он замену себе, не смеет пост без догляда оставлять. Не стоит одна жизнь человеческая тысяч судеб людских да нечисти.

— Отпусти, — шепчут травы печальные.

— Отпусти, — вторят бутоны поникшие.

— Отпусти, — ветер тоже тут.

Отпусти. Отпусти. Отпусти, Кощей, ты её.

Отпусти…

Но не сдастся он! Не отпустит её. Он ведь сам решил. Сам назвал суженой. И ни смерть, ни беспамятство не отнимут ту, что вновь сердце забиться заставила!

Пусть беснуются! Пусть плачут, молятся!

Не отпустит! Не отдаст её!

Загорелась мёртвым пламенем корона костяная, плащ магический тьмой подёрнулся. Запылали глаза, заострились черты. Не раздавленный горем вошёл в озеро. Как Владыка, силой и решимостью полный. И не властны над ним ни смерть холодная, ни жизнь кипучая. Есть лишь он да решение его незыблемое, да воля гранитная.

Запротивились воды тёмные, оттолкнуть хотят нарушителя.

«Не дадим тебе Василисушку. Теперь наша она красна девица. Будет тихо она возле нас лежать. Вечно былому внимать, да воспоминания проживать».

Тело юное на камня́х лежит. Словно мёртвая, не шевелится. Сотни призраков встали в круг неё. Не пускают к ней, нападают лишь. Но не страшен этот рой ему. Отобьётся от них, заберёт своё.

Меч, что правдою столько лет служил, вновь достал и давай рубить. Вода в нос и рот забивается, крики воют вокруг — оглушить хотят. Но не сдастся Кощей, не сейчас и не впредь теперь. Раз уж сердце его пробудилося, то одно теперь не останется. И не ведает он боле усталости, поднимая сей меч в сотню тысяч раз. Корона лишь разгорается, придавая ему всё могущества. Хоть душа в этот миг будто каменна, утянуть на дно всё пытается, лишь вперёд идёт, не оступится. Мертвецы встают, за собой зовут и готовят для них погребение. Силу вытянуть всё пытаются, но Кощей лишь вновь отбивается. Не сразить того, кто забыл про страх. Даже смерть сама отступается, видя ярость, его поглотившую.

Отступили и призраки памяти, испугалися гнева великого. Только девица не шевелится. И лежит на дне, словно статуя. Поднял он ношу свою драгоценную. И из озера вышел мёртвого. На траву положил, на поникшую. Да к сердечку приник замеревшему.

Только там тишина одна…

Заголосил бельчонок, рядом беснующийся, пуще прежнего. Подбежал к Владыке, словно кланяясь, да трофей в его руки вложив, вновь умчался прочь.

— Вот, значит, как, — прошептал Кощей, разглядев сей дар. Незабудка им наколдованная на руке сейчас переливается. — Не любопытством ведомая, в проклятое озеро опустилась. За хулиганом, что брошь украл, помчалась да случайно оступилась. Подарок его сохранить попыталась и жизнью своей расплатилась.

— Василиса… Василисушка, очнись. Ты же живница, волшбы природной полная. Что тебе это озеро? — провёл рукой по коже холодной. Попытался в разум проникнуть её, но не сыскать было там девицу. Заплутала она в чужой памяти. Не найти ей пути обратного, не выбраться к свету тёплому. Нападают неведомы образы, словно в шторм за собою утягивают. Где-то радость, как пена, вздымается, где-то скорбь на дно утащить пытается. Отобьётся она от видения, тут же новое захлестнёт волной. Нет конца и края людям призрачным. Гул стоит, голоса беспокойные со всех сторон накатывают, глушат зов его. Не пробиться Кощею через толщу эту зыбкую. Не увидеть, не докричаться.

— Василиса, помнишь, как я учил тебя? Твой это разум, лишь ты одна можешь стену между собой и другими воздвигнуть. Давай же, ясноокая, ты сумеешь всё. Ты же сильная. А я рядом буду. Я дождусь тебя.

Переложил на колени к себе, чтоб удобнее было, как очнётся. Нежно сжал руку девичью. Обещал ведь, что не отпустит. Будет ждать столько, сколько нужно. Час, день, седмицу. Сколько ей понадобится, чтоб вернуться к нему.

— Мы ведь с тобой ещё не поговорили. Но ты же и так знала, что скажу я, правда ведь? Знала, что сумела пленить меня глазами своими глубокими, речами плавными, походкой величавой. По нраву мне и любопытство твоё, и то, как держишься, что за себя постоять умеешь, как домочадцы мои к тебе тянутся. Но не возгордилась ты, не посчитала себя выше других. Для каждого словечко нужное найдёшь, а кому-то и песню споёшь. И ведь это несправедливо, солнце моё ясное. Домовым моим ты песню спела, даже Горыныч частушек удостоился. А как же я? Мне ведь ты тоже споёшь?

Не было отчаяния ни в душе его, ни в голосе. Знал он, что вернётся Василиса. Не может быть иначе. Она сильная — не раз доказывала это. А он будет рядом, когда глаза откроет. И вновь повторит всё то, что сказал до этого. Годы одиночества меняют людей, награждают страхами глубокими, только вот он уже поборол их. Теперь точно знает, чего душа требует.

— Василисушка, только ты не задерживайся, нам с тобой надобно успеть свадьбу отгулять до исхода трёх седмиц. Хоть Водан и друг мне давний, а нос утереть всё же хочется. Что скажешь? — он ласково провёл по щеке девичьей. — Позовём родителей твоих, Ягу с мужем. Ты ведь с Медведко ещё не знакома, так я представлю вас. Тебе он обязательно понравится. Самый настоящий богатырь из легенд древних — немногословный, но столь решительный, что даже жену свою непреклонную уговорить умеет. Лишь в одном переубедить не смог, чтоб свои попытки меня женить оставила. И не зря, правда ведь? Оказалась она куда мудрее нас с ним. Может, и Аглая на денёк вырваться сумеет, а нет, так через водицу привет передаст. Хочешь, заставим Соловья песни свадебные петь? Он хоть и проходимец тот ещё, да голос имеет отменный. Не зря же Соловьём прозвали. Баюна тоже звать придётся, а то обидится да пакостить начнёт. Естественно, Водана с Любавой да дочерьми с мужьями и женихами. Всё же свадьба княжны и владыки царства мёртвых большая должна быть. Пусть я всё ж больше тишину люблю.

Направил взор он задумчивый вдаль, придумывая, кого б ещё на эту свадьбу возможную позвать стоило бы. Уж солнце к закату близиться стало, а он всё не вставал с земли, продолжая нежно гладить лицо любимое.

— Горыныча надо будет отпустить, только пусть сначала частушки ответные споёт, — послышался