свечи, — у меня была… семья. Не в том смысле, как у людей. Драконья семья. Мы жили высоко в горах, в пещерах, откуда был виден весь мир. И мы ничего не считали, кроме звёзд на небе и овец в долинах внизу.

Он помолчал, и я чувствовала сквозь связь тяжёлый, тёплый камень воспоминаний.

— А потом… потом всё изменилось. Люди стали приходить чаще. Сначала с дарами, потом с просьбами, потом с угрозами. И мы поняли, что звёзды считать бесполезно. Нужно считать то, что имеет цену в их мире. Золото. Землю. Долги. — Он вздохнул. — Мои сородичи разлетелись кто куда. Кто-то спрятался ещё глубже в горы. Кто-то, как я, попытался играть по новым правилам. И иногда… иногда я скучаю по тем пещерам. По тому, как ветер гудел в расщелинах. По простому счёту — сколько звёзд, сколько овец.

Я слушала, не перебивая, и понимала, что он делится со мной чем-то настолько личным, что даже через «Сердцевину» это чувствовалось как что-то хрупкое, почти ранимое.

— А здесь, на ферме… — он сделал паузу, как бы подбирая слова, — здесь счёт снова стал простым. Сколько досок. Сколько гвоздей. Сколько кур. Сколько ростков проросло. И звёзд… звёзд тут видно гораздо больше, чем в городе.

Он посмотрел на меня, и в его золотых глазах отразилось пламя свечи.

— Спасибо за чай, Алёна.

— Не за что, — прошептала я.

И в тот момент я поняла, что наша связь — это не только эмоции. Это умение видеть другого до самых тёмных, тихих уголков души. И принимать это. И не бояться.

На следующее утро нас разбудил странный, мерцающий свет в окне. Я открыла глаза и увидела, что по стенам комнаты пляшут радужные блики, как от кристалла.

— Что это? — пробормотала я, протирая глаза.

Ардан уже был на ногах и смотрел в окно.

— Художник, — сказал он. — Приехал раньше, чем я ожидал.

Мы быстро оделись и вышли наружу. Во дворе, рядом с нашим недостроенным домом, стояла лёгкая коляска, запряжённая парой существ, похожих на крупных хорьков с переливающейся шерстью. А рядом с ней — сам художник.

Это был… эльф. Но не такой, как те, что я видела на празднике. Он был очень старым, с лицом, покрытым тонкой сетью морщин, но глаза у него были ярко-синими и молодыми. Его длинные серебристые волосы были заплетены в сотни мелких косичек, в которые были вплетены крошечные кристаллы, и именно они, отражая солнечный свет, создавали те радужные блики. В руках он держал не кисти и краски, а странный инструмент, похожий на лютню, только вместо струн над грифом висело несколько прозрачных, мерцающих сфер.

— Господин Вольгард, — эльф склонил голову, и его голос прозвучал как перезвон хрустальных колокольчиков. — И вы, должно быть, хозяйка Алёна. Меня зовут Лирандиль. Я здесь, чтобы запечатлеть душу вашего места.

— Доброе утро, — кивнул Ардан. — Мы готовы.

— Прекрасно, — улыбнулся Лирандиль. — Тогда начнём. Пожалуйста, ведите свою обычную жизнь. Не обращайте на меня внимания. Я буду просто… слушать.

Слушать? Я покосилась на его инструмент, но делать было нечего. Мы с Арданом переглянулись и разошлись по своим утренним делам. Я пошла кормить кур и проверять грядки, Ардан принялся затачивать какой-то инструмент у стены нового дома.

А Лирандиль… Лирандиль начал играть. Вернее, не играть, а извлекать из своего инструмента странные, переливчатые звуки, которые не складывались в мелодию, но были на удивление приятны на слух. И пока он «играл», те самые сферы над грифом начинали светиться, и внутри них, как в каплях росы, начали проявляться образы.

Я украдкой наблюдала за этим, пока разбрасывала зерно. В одной сфере возник образ нашего старого дома-развалюхи, но не жалкий, а какой-то… многозначительный, полный потенциала. В другой — первые, чахлые ростки золотой пшеницы. В третьей — светящаяся земля под кабачками. Он запечатлевал не просто картинки. Он ловил суть. Напряжённую работу. Упрямую надежду. Магию, которая прорастала сквозь грязь и неудачи.

Это было завораживающе. И немного жутко. Как будто кто-то заглядывает тебе прямо в душу, только в душу места.

Прошло около двух часов. Лирандиль наконец опустил инструмент, и звуки стихли. Сферы теперь светились ровным, мягким светом, и в каждой из них была законченная, живая картина.

— Готово, — сказал эльф, и его голос звучал устало, но удовлетворённо. — Я уловил основное. Теперь мне нужно несколько часов, чтобы слить эти впечатления в единый портрет. Вы не возражаете, если я останусь здесь, в тени деревьев?

— Конечно, нет, — сказал Ардан. — Чем можем помочь?

— Ничем, благодарю вас. Мне нужна лишь тишина и покой.

Он взял свой инструмент и отошёл к опушке леса, где сел на пенёк, закрыл глаза и погрузился в какое-то медитативное состояние. Сферы тихо парили вокруг него.

— Ну что, — сказала Фенька, подходя ко мне, — теперь у нас и художник-призрак появился. Скоро совсем не протолкнуться будет.

— Молчи, — беззлобно огрызнулась я. — Это для суда важно.

— Важно, важно, — пробурчала она. — Ладно, пойду пожую там травку.

Я собиралась вернуться к своим записям, как вдруг на дороге показалась ещё одна повозка. Маленькая, невзрачная, запряжённая одной усталой лошадью. Это была повозка Корвина Стального Когтя.

— О, — пробормотал Ардан, его поза мгновенно изменилась, стала более собранной, деловой. — Интересно, что за новости он привёз.

Повозка остановилась, и из неё вылез знакомый сухопарый силуэт в чёрном сюртуке. Корвин оглядел двор своим острым взглядом, заметил медитирующего эльфа, но никак на это не отреагировал, а направился прямиком к нам.

— Вольгард. Алёна Владимировна, — он кивнул, и его стальные когти блеснули на солнце. — Я к вам с информацией. И, должен сказать, она… интригующая.

— Проходите, — пригласил Ардан, указывая на грубые лавки у летнего очага. — Чай?

— Нет, благодарю. Дело требует оперативности. — Корвин уселся, положив свои когтистые руки на колени. Его взгляд скользнул по нам, холодный и оценивающий. — Я провёл небольшое расследование. Касательно Розы Монтегю.

Внутри у меня всё сжалось в комок. Я опустилась на лавку рядом с Арданом, стараясь дышать ровнее.

— И что же? — спросил Ардан. Его голос был ровным, но по нашей связи потянулась тонкая, как струна, струйка настороженности.

— Во-первых, она вернулась не с пустыми руками. У неё есть капитал. Причём, не маленький. —