Нажил врага.

Не первого в жизни. Но первого здесь. И, кажется, такого, который умел ждать.

Глава 10

Двадцать шестого июля под утро эфир замолчал.

До трёх ночи на нашу частоту приходили обрывки 172-й сд из-под Могилёва. Голоса были разные — командирские, усталые, один совсем молодой, со сбитым дыханием. Передавали короткое: «Прорываемся», «Танки слева», «Боеприпас на исходе», «Кто слышит — Могилёв». Радист в эфирной палатке записывал в журнал, не успевал. Потом передачи стали реже. Потом — две минуты тишины. Потом — одно слово, не разобрал какое, и частота стала чистой.

К трём — только шум в наушниках, ровный, как ветер в трубе.

Я вышел на стоянку покурить.

Ночь была сухая, без луны. Под звёздами, выгоревшими до тусклого, угадывались силуэты машин в капонирах. От бензозаправщика тянуло тёплой металлической вонью; кто-то опять не подкатил его под маскировку. На дальнем краю полосы — оранжевая точка папироски.

Прокопенко.

Я подошёл. Он молча достал кисет, протянул. Спичек у меня не было — он чиркнул свою, прикрыл ладонью, дал прикурить.

Курили молча.

Бумага у самокрутки горела ровно, без потрескивания. Прокопенко смотрел не на полосу, а на запад — туда, где над лесом висела чуть более тёмная полоса, вроде бы с дымом, но дым ли это был, или просто облако, я не разобрал.

— Командир, — сказал он наконец.

— Старшина.

— А до наших мест оно дойдёт?

Спросил, как спрашивают о времени до поезда.

Я знал только направление. Не дату, не карту, не номер армии — направление. Всё, что сейчас ещё дотлевало под Могилёвом, катилось дальше, к югу, туда, где у Прокопенко была Мария, Опанас и Оксанка. Я знал, что дойдёт. Я не знал — когда.

— До Полтавы ещё далеко, старшина, — сказал я. — Пока армии стоят.

Это было полуправдой.

Он не повернул головы.

— Стоят, — повторил он. И больше не спросил ничего.

Я знал, что после этого «стоят» он будет молча докуривать ещё минут десять. И что нужно сидеть рядом — не уходить. Я остался.

В темноте я не увидел, но услышал — он перекрестился у бедра. Мелко, привычно, не для меня. Я снова сделал вид, что этого не заметил.

К востоку над лесом начинался слабый розовый. Не утро ещё — только обещание утра.

— С шести грузим лишнее, — сказал Прокопенко, дождавшись, когда я докурю. — Полк готовят к уходу. Сегодня-завтра решат, когда подымаемся.

— Ясно.

— Как поднимут — машины перегоняете сами.

— Ясно.

Он постоял ещё, докурил до пальцев, бросил окурок и придавил подошвой.

— Спать, командир. Шестой час.

Я кивнул. Он ушёл.

Я постоял ещё немного, глядя на запад.

Над лесом, на месте дыма, теперь точно было облако.

Двадцать седьмого числа полк собирал хвосты.

С шести утра техсостав начал стаскивать к северной кромке лагеря то, что не пойдёт самолётами: запасные кронштейны в ящиках с надписью трафаретом, бочки с маслом, мотки проволоки в смотанных кругах, ящики с заклёпками отдельно — крупные и мелкие, лёгкие походные верстаки, газовые горелки, два больших ящика с запасными амортизаторами шасси — Прокопенко сказал, что без них полк вообще не воюет, а летят они полуторками. Хрущ во главе оружейной команды отдельно собирал свои патронные снаряды и рассовывал по укладкам. Рядом с северной кромкой стояли две полуторки и тентованный «зис», к ним подгоняли в два потока — на машины и под машины, чтобы прикрыть брезентом то, что снаружи.

Беляев на эту работу не выходил. Сидел в штабной палатке с Кожуховским, у них там карта была развёрнута на столе, маршрут перелёта подчёркнут карандашом дважды.

Я, как и все лётчики, к технике в этот день не подходил. Лётчик, который мешает старшине грузить, — лишний человек на собственной полосе. У нас была своя работа: проверка карты, ориентиров, времени в воздухе, расчёт ветра. Ни Беляев, ни Кожуховский нас не торопили. Времени хватало.

Утром Жорка вышел из землянки с гармошкой в руках. Я слышал щелчок ремня. Он сделал три шага в нашу сторону, увидел, развернулся и тихо ушёл обратно. Гармошка осталась у него в руке, незакрытая. Это я тоже отметил — мысленно. С восемнадцатого числа гармонь у него лежала в чехле, ремень застёгнут. Сегодня — раскрытый. Ничего не сыграл, но раскрыл.

Котов после обеда подошёл ко мне на стоянке. Рукав у него был расстёгнут до запястья — Соломин обещал к завтрашнему утру снять повязку. На локте под бинтом ещё было припухшее, я видел через слабое место в марле, но руку он держал ровно, не как чужую.

— Лёш.

— А.

— Я хотел спросить. Машины при перелёте — кто как идёт?

— Беляев впереди. Я во второй паре, ты у меня запасным. С Соломиным он договорился, что тебя в воздух не подымут до конца недели — на земле перелетишь. На полуторке с Прокопенко.

Котов кивнул. Не возразил. Это было правильно — Соломин шёл сегодня его навестить с раннего, и они уже всё обговорили. Я просто проговаривал то, что и так стояло.

— А когда начнёт?

— Не знаю. Беляев скажет утром.

Котов помолчал. Потом, не глядя на меня:

— Лёш. Я там, в Колывани, у нас на берегу — у Чулыма — дом. Мать, отец, три сестры. Одна старшая — Лида — в июне выходила замуж. Я не успел в отпуск, обещал — не успел. Дача на свадьбе была у них на сорок человек, три стола в саду составили в один.

Это он сказал просто так. Не объяснял, не вёл к чему-то. Просто стояла у него в голове эта свадьба — как у каждого в полку стояла та или другая мирная картинка, к которой он мысленно возвращался, когда работа прерывалась.

— Старшая — Лида.

— Лида. Средняя — Зоя. Младшая — Катюшка, ей десять. У ней самая красивая коса в нашем селе.

— Запомнил.

Он удивился, что я запомнил, и улыбнулся коротко. Потом посерьёзнел:

— Я отцу обещал. Что после войны вернусь и заберу Катюшку с собой — учить в Москву, в гимназию. У ней башка работает, не как у меня. Зоя — рукодельница, ей в Колывани хорошо. А Катюшку надо в город.

— Заберёшь.

— Угу.

Он постоял молча. Потом, тише, не для меня — больше для себя: