— Я… я этого не понимаю… — лицо Лёйкена заметно покраснело. — В каком именно театре вы наводили справки?

— А в каком были вы?

— Позвольте. — Профессор уже овладел собой. — Что это, собственно, такое? Допрос? Игра? Это просто нелепо. Вы не говорите, в каком театре справлялись, однако требуете, чтобы я подтвердил, тот ли это театр, где были мы. Кроме того, насколько я понимаю, вы пришли сюда говорить с моим пациентом, а не допрашивать меня. Так мы идём к Зигфриду? Или мне вызвать адвоката, чтобы он присутствовал при этом… разговоре?

Бёмер долго смотрел на Лёйкена.

Потом коротко кивнул.

— Идёмте.

— Как вы себя сегодня чувствуете? — начал Макс ровным, доброжелательным голосом.

Фиссман снова сидел за столом и перекладывал газетные вырезки. Он смотрел на Макса лихорадочно блестящими глазами и криво ухмылялся, но не отвечал.

— Благодарим вас за готовность к сотрудничеству, — добавил Бёмер. — Мы ценим, что вы согласились поговорить с нами.

— Хи-хи, — захихикал Фиссман. — Готовность к сотрудничеству. Ну и смешные же вы. Я кое-что знаю.

Макс подошёл на шаг ближе.

— Именно поэтому мы здесь. Нам очень интересно, что именно вам известно.

— И что я за это получу?

Опять сначала, — подумал Макс.

Он вспомнил своё обещание Бёмеру и сохранил спокойный тон.

— Хорошо. Давайте договариваться. Что вы хотите за эту информацию?

— Хи-хи. Вы знаете. Не знаете, но знаете. Я сижу здесь уже четырнадцать лет. Хватит. Снаружи у меня ещё остались дела.

— Какие именно?

— Дела.

— Какие дела?

— Просто дела. Я хочу свободы.

— Это, к сожалению, исключено, господин Фиссман, — снова вступил Бёмер. — Здесь от нас ничего не зависит. Вы и сами знаете: такие решения принимает судья. Не мы. К тому же мы пока даже не знаем, пригодится ли нам та информация, которой вы располагаете.

— Вот как. — Фиссман отвернулся. — Тогда я ничего не скажу.

— Может быть, мы можем предложить вам что-то другое? — спросил Макс. — Лучшую еду? Двойную порцию десерта? Картины для комнаты?

Фиссман скрестил руки на груди и демонстративно уставился в сторону.

— Тогда предложите сами. Что-нибудь кроме свободы, — сказал Макс.

И в то же мгновение лицо Фиссмана изменилось.

Весёлость и детское упрямство исчезли без следа. На смену им пришла внезапная, тяжёлая серьёзность. Глаза потухли, утратив прежний блеск, и в них проступило что-то холодное, опасное. У Макса по спине пробежал озноб.

— Вы нашли что-нибудь у жертв? Что-нибудь необычное? То, чему там не место? Цветок, например? Белую… лилию?

У Макса будто лёд разлился по жилам. Краем глаза он увидел, как мгновенно подобрался напарник.

— С чего вы это взяли? — хрипло спросил Бёмер.

И в тот же миг безумная ухмылка снова вернулась на лицо Фиссмана.

— Я знаю. А вы — нет. Так что там с моей платой?

— Посмотрим, что можно сделать, — сказал Макс, с трудом удерживая голос твёрдым.

Если им ещё требовалось окончательное доказательство того, что этот человек посвящён в подробности убийств, то сейчас они его получили.

— Но об освобождении не может быть и речи. Подумайте о чём-нибудь другом. Наверняка есть и другие вещи, которые вы хотели бы получить.

— Тогда свободный выход. Утром — наружу, вечером — обратно. У меня осталось кое-что незавершённое. Наружу, обратно, наружу, обратно.

— Нет. Это невозможно.

Фиссман поднял взгляд к потолку и почесал указательным пальцем за ухом.

— Тогда компьютер с доступом в интернет.

— Компьютер — да. Но без интернета. Зато с играми и разными программами, — предложил Бёмер и взглянул на профессора Лёйкена, который всё это время молча стоял в стороне.

Тот нерешительно кивнул.

Фиссман опустил взгляд на столешницу и на несколько секунд задумался.

— Хм… ладно. — Он выровнял несколько газетных вырезок параллельно друг другу. — Я вам кое-что скажу. Но усложню задачу: дам два варианта. Когда кто-нибудь снова умрёт, вы найдёте либо хлев… либо фотографии голых женщин. Много фотографий.

— Что? Что это значит? — голос Бёмера стал жёстче и громче. — Что именно вы называете хлевом? Конюшню? Курятник? Свинарник?

— Хи-хи.

— Чёрт побери, это может означать всё что угодно. И что, по-вашему, мы должны делать с такой информацией?

— А что, по-вашему, я должен делать с компьютером без интернета?

— Господин Фиссман, мы пообещали вам компьютер лишь в том случае, если вы дадите сведения, которые действительно помогут следствию.

— Я знаю. Я вижу знаки, а вы не видите ничего. Немного информации — за немного награды. Всё увидеть можно только за полную плату.

С этими словами Фиссман снова занялся своими вырезками и перестал обращать на них внимание.

В конце концов следователи сдались и вслед за Лёйкеном вернулись в его кабинет. Там Бёмер объяснил, что компьютер доставит один из коллег, как только на него установят тщательно подобранный набор программ. В том числе текстовый редактор — возможно, Фиссман захочет что-нибудь записать, а потом они смогут это изучить.

По дороге назад Макс вслух сформулировал то, что не давало ему покоя с той минуты, как Фиссман предложил им этот странный выбор.

— Мне кажется, на этот раз он и сам не знает, что произойдёт дальше. Он умён и потому прячет неуверенность за упрямством — просто потому, что не получает желаемого.

— А мне кажется, этот тип просто морочит нам голову, — отрезал Бёмер. — То, что он прекрасно знает, какая мерзость творится, он уже доказал белой лилией. Это знание преступника. А теперь этот ублюдок показывает, что может держать нас впроголодь сколько угодно.

Некоторое время они ехали молча, потом Бёмер спросил:

— Что ты думаешь о Лёйкене?

— Ты о театре? Он врёт. Это было видно ещё у него дома. Когда он заговорил о спектакле, взгляд его жены сказал больше любых слов.

— Возможно, стоит проверить его алиби на время убийств.

— Обязательно. Но я всё думаю: зачем ему было звонить нам и указывать на Фиссмана, если он сам замешан? Без его наводки мы бы вообще не узнали о Фиссмане. Да и с самим профессором, скорее всего, никогда бы не познакомились. Зачем ему добровольно подставляться под подозрение — особенно если мы почти ежедневно с ним пересекаемся?

— Потому что, возможно, это часть его игры. Мы должны