в мгновение стало не моим. Медленным, неповоротливым и таким чужеродным. Я будто наблюдала за всем со стороны, висела где-то сверху. Видела, как быстро течёт время сквозь пальцы, а я сама едва переставляю ноги.

До самого вечера лежала в комнате, накрывшись одеялом с головой. Наблюдать за быстро проносящимся миром было почти физически больно. Уснуть нормально не получалось, любые шорохи и приглушённые крики из города ударяли по ушам будто молот по наковальне. Я дремала, ворочалась, сдавленно всхлипывала и растирала скупые слёзы, до боли, до мелких царапин на щеках от тяжёлого пледа.

Штальберг и Марк будто испарились из моей жизни. Обоих не видела эти полтора мучительных дня. На второй вечер в груди шевельнулась странная мысль. Может, огонёк и правда всё уладил. Ректор не сообщил Клаусу о моей выходке, и все эти нервы и слёзы зря.

К этому моменту моё лицо было невероятно опухшим, касаться щёк и глаз было больно, но остановить это горе никак не могла. Не получалось сдвинуться с мысли, что это конец. Всему, моим самым смелым мечтам, призрачным надеждам и такому хрупкому настоящему, что успела построить собственными силами. И не было ни единой идеи, как это спасти. Даже старый план побега совершенно не подходил. Меня быстро хватятся, и тогда простым заточением не отделаюсь.

Я почти ничего не ела, лишь по какой-то странной привычке ходила в столовую. А на второй день, после ужина, по дороге в комнату наткнулась на явно обеспокоенного ректора. Он сбежал с винтовой лестницы и, тяжело дыша, метнулся к комнате госпожи Орджер. Долго стучал, прежде чем смотрительница открыла, что-то протараторил, развернулся и замер, увидев меня всего в паре метров.

 — Нашёл, — тихо прошептал и указал на меня пальцем, — немедленно за мной, Крамм.

Госпожа Орджер выглянула из-за Штальберга и совершенно не понимающим взглядом провела нас обоих. Ректор больно тащил за запястье, явно спешил, хоть и задыхался. Штальберг и при первой нашей встрече не был подтянутым и стройным, а за эти два месяца и вовсе стремился к форме шара. Из-за чего даже небольшая пробежка заметно выматывала ректора. И теперь он, таща меня, чуть не, свалился с лестницы оступившись. Чудом смогла удержаться на ногах и подставить плечо ректору. Он отпрыгнул от меня, будто ошпарился и кинулся снова вперёд.

На третьем этаже, оказавшись рядом с кабинетом Штальберг, замер, пригладил рубашку и слегка растрепавшиеся волосы. Он старательно прятал свою небольшую лысину на затылке, хотя это было бесполезно и выглядело слишком странно. Будто седой старик молодится из последних сил и постоянно напяливает плешивый парик, старательно пряча настоящие волосы.

Ректор прокашлялся и постучался в собственный кабинет, открыл дверь и втолкнул меня внутрь. Сердце ни разу зашлось галопом.

Я слишком медленно реагировала, слишком медленно понимала, что происходит. Ведь в действительности, единственный, кто мог заставить Штальберга так бегать: мой отец, Клаус Шульц. Он собственной персоной стоял спиной к двери, сложив руки в замок. Прямо за столом ректора, будто это теперь его собственный кабинет.

Высокий, статный, в своей форме маршала королевской армии. Замерла, не в силах оторвать взгляда и пошевелить даже кончиком пальца. У Клауса была совершенно иная, давящая аура, в отличие от Виктора. Только сердце стучало в ушах и заглушала любые звуки, отгоняло всякие мысли, кроме одной-единственной. Она красным оголённым порезом пульсировал в груди: мне конец.

Отец медленно повернул голову, он никогда не смотрел на меня прямо, но всегда держал в поле зрения. И сейчас, слегка хмыкнув, повернулся к полупустому шкафу, звякнув мечом на поясе. Сделал несколько шагов и нарушил гнетущую тишину:

— Так ты приветствуешь отца?

— Простите, господин, — сглотнула и упала на колени, — Добрый вечер, отец, надеюсь, ваше путешествие было благостным.

Клаус слегка улыбнулся и вытянул какую-то книгу из шкафа, раскрыл и стал медленно листать, вчитываться в строчки. А я всё ждала. Он в отличие от Виктора всегда тянул с наказанием, наслаждался беспомощностью и страхом. Позволял жертве пройти не одну ступень отчаянья и всегда с упоением наблюдал, как в глазах медленно гасла надежда, а иногда и сама жизнь. Но в этот раз что-то было не так. Он отличался от того, как выглядел в доме, как себя вёл, даже голос был будто мягче.

— Путь действительно был не из простых, — резко захлопнув книгу, наконец, произнёс Клаус, — Хотя причина, надо сказать, меня позабавила.

Я слегка нахмурилась. Ещё ни разу до этого отец не говорил ничего подобного. Ни одна моя провинность его не веселила, вернее сказать, он вообще редко давал им характеристики. Скорее повторял, что я должна знать своё место. Всё тело пробило дрожью. Сжимала и разжимала кулаки, сдерживая накатывающую панику. Получалось ужасно, сапфир бледно светился, явно и сам не понимая, как реагировать.

Клаус терпеть не мог, когда амулет магией заставлял меня парить. И за это я всегда получала отдельно, куда сильнее, чем за любой другой проступок. Сейчас всё, что могла это медленно дышать, сдерживая свои эмоции и тихо шептать контрзаклинание, если всё выйдет из-под контроля.

Я ничего не понимала. Приказал меня притащить в кабинет и теперь говорит, что это всё очень весело. Опустила взгляд в пол и зажмурилась. Просто давай покончим с этим как можно скорее. Я устала ждать своего приговора, два дня медленно тянулись, принося только боль и ужасные мысли. В мечтах успела несколько раз казнить саму себя, распять на площади и посадить в камеру, как злостную нарушительницу порядка. Ведь проклятым нельзя обучаться в академиях. Но Клаус совершенно не спешил, сделал несколько шагов ко мне и, развернув стул, присел.

— Подними голову, — голос по-прежнему звучал пугающе спокойно.

Повиновалась, взглянула на сверкающие в отблеске свеч ножны. Виктор как-то вскользь упоминал, что для таких, как они это скорее дань традициям, но в действительности это оружие никогда не оголяют. Рыцари семьи Шульц уже давно полагаются на силу стихии, всепоглощающий огонь. Хотя сам Вик не гнушался и несколько раз бил меня своими ножнами.

— Как тебе академия?______________________Первая встреча с Клаусом, как ощущения? У меня мурашки по коже от этого мужчины, хладнокровный, резкий, с каплей самовлюблённости. Если бы не жестокость, я бы даже прониклась к нему.

Глава 33. Приговор

Вопрос застал врасплох, и я, забывшись, взглянула прямо в глаза, но уже через доли секунды опустилась чуть ниже, на грудь. Клаус слегка улыбался, закинув ногу за ногу, он