— Ну, да. Говорю же — ЧП, Зим. Ты что-то опять придумала?

— ЧП… Ну, да. И ты до утра был на базе…

На работе. Но поскольку это принципиально ничего не меняет, я подтверждаю:

— Именно. Я же отписался. Надо было позвонить? — гадаю, где же я, мать его, оступился. — Если так, то у меня ни секунды свободной не было. Я серьезно, слышишь, Зим?

— Ага.

— Так, а ревешь чего? — морщусь, потому что реально же, вместо того, чтобы успокоиться, Зимка моя еще горше плачет. Не помню, говорил ли, что дал ей это прозвище, потому что она… Такая… Беленькая-беленькая. И холодная, если ее не знать так, как я.

— Ничего серьезного. Глупости. Не обращай внимания.

— Не могу не обращать. Ты же моя жена. Моя любимая девочка, — сажусь рядом с ней на пол и, перетащив к себе на колени, начинаю ее покачивать. — Так что случилось?

— Да п-просто сервиз пришел битый...

— Сервиз?

— Н-ну да. Я ж-ждала его, ж-ждала. А он вот… Одна тарелка, другая. И с-супница…

— Боже, Зим… Ну, это ж такая фигня. Я-то думал! Склею я тебе эту тарелку. Ну, или закажу новую… Делов-то.

Она вздыхает, кривит пухлые губы, которые от слез еще сильнее распухли:

— Говорят, Гер, разбитую чашку не склеить…

Глава 18

Дана

— Херня, — вот что он мне отвечает. Я сквозь слезы смеюсь. Хотя смешного тут мало.

Херня — это когда чашка падает со стола. Когда рвется пакет по дороге из магазина. Или когда по неловкости проливаешь кофе в каком-нибудь пафосном ресторане. А это… Это совсем другое. Я слишком много в этот сервиз вложила. Слишком много смыслов, надежд и каких-то глупых, совершенно детских ожиданий. Разбившихся на осколки.

Я киваю Герману, утираю щеки ладонями, делаю вид, что проблема и впрямь выеденного яйца не стоит. Он несколько раз переспрашивает, точно ли со мной все в порядке. А когда я киваю, сходу возвращается «в рабочий режим», уходя мыслями куда-то далеко-далеко, куда мне нет хода. Впрочем, я его больше и не держу. Даже не пытаюсь. Остаюсь сидеть на полу, среди коробок, бумаги и битого фарфора.

Дом, который я успела так полюбить, в один момент становится абсолютно чужим.

Собираю осколки молча, стараясь не порезаться. Складываю в пакет. Супница треснула аккуратно, как по линейке. Думаю, что, наверное, и меня сейчас так же можно было бы разломить — ровно и без лишнего шума. Хотя… Разве я не сломана?

Смешно, но злосчастный сервиз — последнее, что не выдержало нагрузки.

Этой ночью он впервые от меня отказался, и, кажется, даже того не понял. Я тысячу раз прокручиваю в голове, как тянусь к нему, как он бормочет что-то невнятное и… засыпает, клюнув меня в макушку. Разве это не подтверждает, что он вернулся домой… вернулся… сытым?

Я могу сколько угодно повторять себе, что у него была адская ночь. Что ЧП есть ЧП. Что это не шутки, что у него весьма и весьма ответственная должность. Что он не железный. Но все мои доводы разбиваются о его ложь. Я… знаю, что Германа не было в части! Боже, да я даже знаю, когда он уехал, потому что прыщавый парень на КПП выдал мне эту информацию только так, хотя я ни о чем таком даже не спрашивала. Просто потому что хотел выслужиться.

Да-да. Я опять к нему ездила. Все с той же дурацкой термосумкой, забитой контейнерами с едой. Улыбалась дежурному, чувствуя себя ужасно уязвимой. А он мне, вытянувшись по струнке, докладывал, что товарища генерала на месте нет. Что он уехал. Вот, еще в шестнадцать пятнадцать. О чем имеется отметка в журнале.

А Герман врал, что на базе. Я же не зря у него переспросила!

Так много подтверждений тому, что он мне соврал. Что он был с ней и этой ночью. Я, наверное, неисправимая дура, потому что до последнего не верила в худшее, хотя все было ясно как белый день.

Убрав упаковочную бумагу и картон (который, да-да, мы с Файбом теперь сортируем) сажусь на стул и перевожу растерянный взгляд в окно. Лежащий рядом телефон подмигивает. Оживает чат жен. Неужели им не надоело обсуждать космические цены в магазинах? Или сейчас на повестке другая тема? Может… обсуждают ЧП?! Обычно женщины не остаются в стороне от таких событий. Напротив! И почему я сразу не догадалась зайти почитать, что пишут?

В надежде, что сейчас непременно все прояснится, открываю нашу болталку. Но нет. Ни намека. Ни одного даже осторожного «девочки, а вы слышали?». Ни «мой опять трубку не берет». Будто и не было ничего вовсе.

Значит, либо ЧП было настолько секретным, что парни даже женам ничего не сказали. Либо… Файб его просто придумал. По крайней мере, в том виде, в каком он мне это дело подал.

Да, скорее всего, так и было! Сердце колотится как ненормальное. Я добираюсь до последнего сообщения в ленте, когда прилетает еще одно. От Нины Юрьевны — негласного лидера чата.

«Девочки, все же помнят Лешу Столярова? Мой сказал, что ему дали квартиру Ивановых. А вы помните, какой там свинарник. Может, возьмем парня под крылышко?»

«Я не против. Что вы предлагаете?» — строчат в ответ.

«Давайте поможем парню навести порядок. Может, ремонтик какой сообразим, а? Хороший он мужик, жалко. Бабу и ту некуда привести».

К сообщению сразу начинают прилетать реакции. Сердечки. Смайлы. Кто-то пишет, что давно пора. Кто-то — что капитан Столяров и правда очень приятный малый. Нина Юрьевна в шутку строчит: «Эх! Где мои семнадцать лет?». Смайлики сыплются с новой силой. Одна из наших девочек вспоминает, что у нее остались старые занавески, которые еще вполне ничего, другая — про остатки гипсокартона. Есть и те, кто просто ворчит. О том, что холостяков, дескать, надо женить, чтобы нам, старым больным женщинам, не приходилось напрягаться. Нина Юрьевна парирует, что чужих у нас нет. Все одна семья. Да и какие мы старые? Действительно, в нашем чате ведь женщины от малого до велика.

«Даниэлла Романовна, у вас же тоже стройка только закончилась, может, вы найдете какие-то материалы, которые нам бы пригодились?»

Господи, как я ненавижу свое полное имя! Кто вообще вспомнил, что я Даниэлла? Бр-р-р. Мама, будучи беременной, подсела на