и Атропос замолкают, тоже прекращая работу. Они хмурятся, раздумывая над словами сестры. Мойры выглядят недовольными, вот-вот откажут, однако по тому, как постепенно складки между их бровей разглаживаются, а напряженные рты расслабляются, я понимаю, что Клото удалось убедить их.

– Но кто выполнит за нас нашу работу?

– Она, – Клото кивает в мою сторону. – Подменит нас один день, пока мы спустимся в мир смертных.

– Муза не справится с нашей работой. Тем более в одиночку.

– Это уже не наша проблема, – отмахивается Клото и широко, по-детски улыбается. Меня же от ее слов пробирает озноб.

– Вот наше желание: с рассвета и до заката следующего дня ты будешь прясть нити человеческих жизней, предписывать их судьбу и отнимать души, – торжественно объявляет Атропос.

– Могу ли я попросить помощи у сестер? – надеюсь, мой голос не звучит так, как будто я в любой момент могу упасть в обморок, потому что чувствую я себя именно так.

Клото кивает, и на моем языке крутится еще один вопрос. Я настолько боюсь что‐то упустить, что мысли путаются, и вопросы наслаиваются друг на друга, перемешиваясь и теряя изначальный смысл.

– Как я пойму, когда надо обрезать нить? Для этого есть какой‐то график или вы делаете это просто так? Я могу придумать для человека любую судьбу? Как подробно ее описывать? Только ключевые моменты или все? Сколько всего необходимо создать нитей? Какова должна быть рождаемость в этот день?

– Дотошная, – цедит сквозь зубы Лахесис.

– Вы бы предпочли, чтобы я отнеслась к вашему желанию спустя рукава? – спрашиваю я, раздраженная тоном мойры.

– А мне такой ты нравишься гораздо больше, – неожиданно смеется Атропос, тряся своими седыми волосами. – Деловая, за словом в карман не лезешь, глаза горят. А то пришла, и мне так тошно стало от твоих робости и слабости. Того и гляди, начала бы перед нами на коленях ползать да унижаться почем зря.

Мойра кривится, и мне кажется, что она сейчас презрительно сплюнет на пол. Не знаю, считать ее слова комплиментом, оскорблением или просто констатацией факта, но в любом случае киваю.

– Можешь прясть столько нитей, сколько вздумается, но не думаю, что ты сумеешь сделать хотя бы пятьдесят, – говорит Клото, одновременно с этим надевая глаз, и меня передергивает от вида того, как она растягивает веки пальцами.

– Историю смертного пишешь настолько подробно, насколько хочешь. Для незначительных людей я обычно просто обозначаю важные события, но для тех, кто повлияет на весь мир, расписываю судьбу подробно. Тебе надо следить за тем, чтобы не было слишком много великих людей. Двух-трех десятков в разных сферах будет вполне достаточно.

– Что же касается обрезания нитей… Их свет тускнеет по мере того, как приближается конец жизни человека, и если прикоснуться к ним ножницами, то те начинают вибрировать.

– Благодарю за объяснения, – слегка кланяюсь я. Мне уже не терпится уйти, но я остаюсь на месте и даже не смотрю в сторону темного туннеля, ведущего на свободу.

– Будем ждать тебя завтра на рассвете. Да смотри не опоздай, иначе сделке конец, – предупреждает Клото, и Лахесис скалит зубы в улыбке.

– Коли выживешь и справишься, дадим ответ на твой вопрос.

Глава 18

Нервно мечусь по небольшой площадке перед пещерой. Ровно пять широких шагов с севера на юг и четыре с запада на восток. Воздух свеж, и я то и дело потираю успевшие заледенеть кончики пальцев. Туман, подкрашенный начавшейся зарей, клубится по склонам гор. Всевозможные оттенки розового и фиолетового расцветают на небе прямо перед моими глазами. Молю ор, каждое утро запрягающих коней Гелиоса, сегодня припоздниться и почти каждую секунду проверяю мобильник.

Ну где же они? Вчера я позвонила сестрам, позвала к себе домой и в подробностях рассказала о том, чтó предстоит сделать. Талия решилась рассказать Терпсихоре о том, что с ней сделал Зевс, и сестра так разозлилась, что я побоялась, как бы она прямо у меня на кровати не превратилась в Халка.

Глаза болят от того, как сильно я их напрягаю, вглядываясь в бесконечное – и ужасающе пустое – небо. Меня охватывает тревога. Палитру начинают разбавлять оранжевые и золотистые оттенки, с каждой секундой становящиеся все ярче. Скоро появится солнце. Если сестры не придут, придется идти к мойрам в одиночку. Теперь, после того как я уже у них побывала, это не кажется невыполнимым заданием, но перспектива самой и прясть человеческие нити, и писать судьбы смертных, и забирать их жизни вызывает желание спрятаться под одеялом и сделать вид, что меня не существует.

Невольно вскрикиваю от облегчения, когда вижу маленькую точку в небе. Она становится все больше и вот уже разделяется надвое. Слышу громкий визг и веселый хохот, но понять, кто до смерти напуган, а кто веселится, невозможно: пространство искажает голоса, делая их неузнаваемыми и посылая во все стороны гулкое эхо.

Через несколько минут сестры долетают до меня. Талия расслабленно скользит по потокам воздуха, словно для этого и была рождена, а обычно гибкая и грациозная Терпсихора похожа на восковую фигуру, настолько она напряглась, пытаясь не махать руками и ногами. Стоит ее ступням коснуться земли, она облегченно выдыхает, а Талия, наоборот, грустнеет.

– Курьер прибыл, мэм, – на самом краю площадки материализуется Зефир и сверкает белозубой улыбкой. – Распишитесь за ваш товар и получите его.

– Не стоял бы ты так близко к пропасти, получил бы за то, что назвал меня товаром, – бурчит Терпсихора и делает несколько боязливых шагов ко мне.

Талия же, напротив, заглядывает за край и восхищенно ахает, когда видит, как далеко земля. Должно быть, она уверена в том, что, если оступится, Зефир ее поймает. Знаю, что это так, и все же мне нестерпимо хочется оттащить сестру в центр площадки.

– Спасибо, Зефир, – улыбается Талия, и Терпсихора что‐то бурчит ей в унисон, но благодарной не выглядит.

– Как все прошло с Бореем? – интересуется у меня Зефир, подмигнув в ответ сестрам.

– Нормально, путешествовать на коне оказалось даже удобно. Спасибо, что попросил его отнести меня к горе.

Мне вспоминается, как Борей превратился в огромного угольно-черного жеребца, которому не нужны были крылья, чтобы летать. Зефир салютует мне и отклоняется назад, собираясь сорваться со скалы, но в последний миг возвращает равновесие. Его лицо становится серьезным, изменяясь так же быстро, как и ветер.

– Зачем вам к мойрам, Клио? Мерзкие это старухи, опасные. С ними лучше дел не иметь. Если тебе надо что‐то, так лучше у Гелиоса или у нас